Показать меню
Ландшафт
Был такой город

Был такой город

Воспоминания Людмилы Дьяконовой, Виталия Пашица, Заура Хашаева, Сиражудина Патахова, Юрия Августовича о старой Махачкале

27 июня 2016

Из вошедших в проект более чем восьмидесяти захватывающих монологов прежних и нынешних жителей города на Каспии «Культпросвет» для публикации выбрал пять. Фрагмент вступительного слова принадлежит авторам идеи и составителям сборника Полине Санаевой и Светлане Анохиной.

Полина Санаева, Светлана Анохина:

― Махачкала хранит свою историю куда менее бережно, чем любой другой город. Её нестрогий исторический облик легко размывается под натиском новых времен. И нам остаётся лишь пристально вглядываться и вслушиваться, стараясь поймать отголоски, неверное эхо ушедшего. Но услышать мало, необходимо зафиксировать! Ведь старый город, когда-то выросший из крепости на горе Анжи-Арка, на глазах уходит под воду Атлантидой, словно унося с собой здания, улицы и скверы, городские легенды и популярные песни, слова которых давно стерлись из памяти…

Чтобы связь времен не оборвалась, а личные воспоминания горожан сложились в коллективный портрет, мы и задумали этот проект. И вместе с махачкалинцами всех поколений старались воссоздать саму атмосферу старого города, сменяющихся эпох с их цветом, звуком и запахом...

В случайном разговоре выяснилось, наши бабушки слово «Махачкала» никогда не склоняли. Они говорили «поехать в Махачкала», «вернуться из Махачкала» и никак не могли привыкнуть говорить по-новому. Они посылали нас, внучек, купить хлеб «под Комбанком», хотя никакого банка там уже давно не было. А кинотеатр «Дружба» упрямо называли «Темпом»: «На Буйнакского, рядом с «Темпом», во время войны…»

Обеих бабушек уже нет в живых. И той, старой, «несклоняемой» Махачкалы почти не осталось. По улице Буйнакского, бывшей Барятинской, — не ездят дрожки, и не гуляет в Городском саду «чистая» публика. Уже мало кто помнит, что такое «рыбкоповский хлеб». А куда пропали шарики с завода «Стекловолокно», прозрачные шарики, что были нашей детской «валютой», среди которых иногда попадались редкостные, матовые, будто с туманом внутри? Постойте, не уходите, скажите про «золотые шары» и «ночную красавицу» — они ведь, правда, цвели в каждом палисаднике, а по вечерам в маленьких двориках Гур-Гур-аула соседи играли в лото и шеш-беш, и мотыльки бились о голую жёлтую лампочку? Расскажите! Мы хотим знать точно. Ведь все это не менее важно, чем точная дата основания города.

В конце концов, мы потонули в подробностях и вообще перестали пытаться выделять главное и отсеивать второстепенное. Боялись ошибиться и поняли, что не может быть второстепенного в воспоминаниях. Из глубокой воды чужой памяти мы вылавливали всё, что ещё можно спасти: лихой проезд на санках с Краснофлотской до самого до вокзала; городского сумасшедшего по имени Мордехай; прощальный жест отца, репрессированного в 30-х; тутовую ягоду, испачкавшую белую рубашку; взорванный храм на бывшей Соборной площади; гастроли театра лилипутов; свист бомбы, упавшей в соседний дворик; шипучку «Гуниб» по «рупь семьдесят» и рожок старьевщика дяди Муслима, который до сих пор где-то там, где уже нет времени, в своей тележке с запряжённым в неё осликом ждёт детей, чтобы раздать им цветные, яркие, прыгучие шарики на резинке.

И нет нам дела до хронологии, ведь не существует хронологии в том океане, куда навеки погружаются города

Людмила Дьяконова, преподаватель, 1940-е годы:

— Улица, на которой прошло моё детство, три раза меняла название. Сначала она была Фабричной, затем улицей 8 Марта, а сейчас имени Батырая. Но для меня она навсегда останется памятной. Единственной. Драгоценной. Я и родилась на этой же улице, в старом роддоме, в 1939 году, и всю мы её облазили в детстве, знали каждый тупичок, каждый закоулок. И каждый из сохранившихся с тех лет домов — мне родня. Это странным может показаться, потому что жили мы, откровенно говоря, убого. В бараках из самана. Но родню ведь не выбирают, правда? Так вот, это были дома от бондарного завода, и жили там те, кто работал на бондарном, консервном заводах и на мебельной фабрике, как мои папа и мама. Весь этот участок с бараками назывался «Рыбак» и условно делился на три двора. Первый двор, второй и третий.

Кстати, на Батырая до сих пор стоит единственный уцелевший двухэтажный саманный дом. Правда, с ним рядом какой-то прямо дворец возвели, то ли автомойку, то ли ещё что, но дом виден, можете сходить, составить собственное представление. Там, думаю, мало что изменилось, разве что газ и воду провели. У нас же были печки, обычные, которые топили дровами, и стояли они в коридорчике. Ещё были общие печки на улице, такие, знаете, из кирпича сложенные и с чугунными конфорками. И там же, во дворе, располагался общий туалет. Деревянный каркас и дырки в полу. Мы сейчас все избалованы, конечно, удобствами. А в детстве казалось само собой разумеющимся, что ночью вся семья ходит на горшок, затем содержимое горшка выливается в специальное «поганое» ведро и прикрывается дерюгой, чтоб не слишком пахло. А поутру к задней стороне дворового туалета шли с этими ведрами и выливали куда положено. Кажется, такой туалет до сих пор стоит в третьем дворе.

Да, у нас же, у детей, было специальное развлечение! По ночам по улицам ездили «воняйки». Лошадь тащила телегу, на ней сидел золотарь, а за ним стояла бочка с… этим самым и черпак. Почему-то все золотари были молодые ребята. Ну, мы и придумывали разные для них каверзы. Например, таскали у мам чулки (тогда капроновых не было, а были фильдеперсовые и фильдекосовые, доставалось нам, конечно, за чулки, но оно того стоило), так вот, набивали мы чулок опилками, привязывали к нему веревку и бросали его поперек дороги. А сами прятались в кустах. Стоило потянуть за верёвку, как чулок начинал извиваться, как живой. Вот мы как-то раз и потянули… Бедная лошадь перепугалась, решила, что перед ней змея, и встала на дыбы! Мы все кинулись врассыпную! Хорошо хоть бочка не опрокинулась. Она ведь полная была.

А вдоль нынешней улицы Гамзатова, которая в моём детстве звалась Комсомольской, шла огромная открытая канава. Все нечистоты, вся канализация в ней была. Рассказывали, что как-то в неё упал и утонул ребёнок, и канаву зарыли.

Помню, как мама приносила с рынка (он был там, где сейчас «Анжи-базар») чудное топлёное молоко. Я по вкусу различала, у кого оно куплено. Но больше всего мы с братьями любили сазаньи башки! Они тоже продавались на том же рынке. А вдоль Дербентской, теперь это проспект Гамидова, прямо от рынка начинался ряд пошивочных мастерских. Там шили фуражки, шапки и тапочки из кожи, удивительно красиво вышитые. Я такие потом видела только в Пятигорске.

Всю войну я просидела у мамы под станком. Яслей не было, оставить ребёнка было не с кем, и она тайком проводила меня, маленькую совсем, на фабрику. И вот однажды я потерялась. Мама металась по цехам, плакала, звала, а тут мастер один ей навстречу: «Что кричишь?» — «Людка, дочка моя, потерялась!» — «Да какое там «потерялась»? Вон же она у меня под станком на опилках спит!». А я действительно настолько свободно, как дома, себя на этой фабрике чувствовала, что упала, где сон сморил, прямо на гору опилок, и сопела в две дырочки. Только это детям казалось, что всё нормально. Маленьким, которые мирной-то жизни, считай, и не видели. А взрослым было тяжело.

Мама с подружкой, чтобы как-то подзаработать (детей же кормить надо, война там или не война, им неинтересно), после смены оставались чистить «трансмиссию». Так назывались огромные деревянные чаны, метра три высотой. Туда заливалась для каких-то фабричных надобностей вода. И вот мама и её подружка обвязывались верёвкой, спускались внутрь и в подвешенном таком состоянии чистили стенки и днище этих «трансмиссий».

Давайте-ка я вам расскажу, как мы мылись! Значит, во-первых, была баня на Малыгина. Бабушка по субботам меня туда водила. Двухэтажное здание с двумя отделениями ― мужским и женским. Мылись специальными мочалками, они вкусно пахли корой, и чёрным мылом. Ещё, если перейти железную дорогу и направляться в сторону нынешнего Редукторного поселка, то можно было выйти к озеру. Там сейчас грязелечебница стоит, а раньше ничего такого не было, просто шли люди со всеми своими болячками, раздевались на берегу и прямо голышом лезли в эту грязь и сидели в ней, как буйволы. Лечили свои радикулиты с ревматизмами. Да… А там, где сейчас поселок Рыбников, стояла широченная труба. Сверху она была прикрыта большим плоским камнем, и из-под камня била серная вода. Получалось что-то вроде душа. Так туда горожане тоже ходили купаться. Причём всё было как-то очень целомудренно: если мы подходили и издалека видели, что там купаются мужчины, то отворачивались и пережидали. И мужчины вели себя так же.

Когда закончилась война, мы узнали об этом от соседей. Они просто стали тарабанить в стену: «Вставайте, война кончилась!!!» Мы вскочили и выбежали на улицу. Там уже стояла одна наша бабка, прижимала руки к груди и говорила: «Господи, господи, война кончилась, господи!». Но она говорила не радостно, а как-то растерянно, будто всё теперь стало непонятно, и она не знает, как себя вести и как жить.

Ну вот, а после войны в Махачкале появились немцы. Пленные. Они работали и на мебельной фабрике тоже. И мы бегали их подкармливать. Хлеб приносили. И знаете, я вот сейчас думаю, никто же из взрослых нас не одергивал! Такая страшная война была, во многих семьях отцы, деды, братья, сыночки не вернулись, а нам, детям, никто не говорил: «Это враги, это фашисты!». И пленные по территории фабрики ходили свободно, без охраны. Мы им хлеб таскали, а они мастерили нам из дерева разные шкатулочки, ножички, прочую мелочь.

После войны мы бегали на 1-й рынок продавать воду, обычно по воскресеньям, в базарный день. В третьем дворе «Рыбака» стояла будочка деревянная, а в ней типа водопровода. И шла оттуда родниковая вода. Так мы её набирали и бегали по рынку, распевая: «Есть холодная вода, рубль банка — не беда!»

Многие, наверное, рассказывали, что на месте нынешней гостиницы «Ленинград» был Дворец пионеров и краеведческий музей. Так по обе стороны от входа в музей стояли памятники. Один Ленину, а другой ― Сталину. Метра по два высотой. Кажется, у Сталина одна рука была на груди, за обшлагом шинели, но точно не помню. Хотя мы мимо этих памятников столько раз на дню бегали! Мы ведь с девчонками от этого Дворца пионеров выступали в кинотеатре «Комсомолец» перед сеансом. Мама моей подружки, Беллы Мататовой, играла на пианино, а мы, значит, танцевали. Костюмы сами шили, всё сами. И за эти выступления нам позволяли бесплатно смотреть кино. Устраивала всё Марья Тимофеевна, она нашей соседкой была, одинокая женщина. И вот, чтобы ей как-то помочь, мы ходили по дворам Дербентской улицы и давали концерты. Всё, что зарабатывали, — по 10, 20 копеек нам люди давали, — мы несли ей. На жизнь. Ни у кого даже мысли не возникало, что можно оставить эти деньги себе. Даже мысли такой не возникало!

Я до сих пор забыть не могу самую горькую свою детскую обиду. Это случилось, когда я уже школьницей была, значит, после войны. Училась я в 6-й школе, рядом с теперешним худграфом, так вот, на переменке я выскочила в коридор, а сумку свою (мы тогда с такими холщовыми, тряпичными сумками все ходили) оставила на парте. И одноклассница слопала мой бутерброд. Я прибежала с переменки, полезла в сумку — и не нашла. Девчонки шёпотом сказали, кто это сделал, и у меня прямо слёзы закипели и в носу защипало. Мне потом долго даже снился этот несъеденный бутерброд: кусок хлеба, маргарин и сверху жёлтый сахарный песок.

Виталий Пашиц, капитан 1-го ранга в отставке, 1930–40-е годы:

— Я появился на свет Божий 20 апреля 1926 года в этом славном городе, крещён в соборе, на месте которого сейчас Аварский театр. Соборам в Махачкале не везло. В конце 30-х годов в красавце Морском соборе, куда меня мальчонкой брала бабушка, умудрились организовать спортзал, а в мечети (угол улиц Оскара и Леваневского) — Детскую спортивную школу. Морской собор долго и упорно подрывали, так что главпочтамт и соседние здания ходуном ходили.

У главного входа в Морской собор была могила одного из первых лётчиков, разбившегося где-то поблизости, а на ней — пропеллер самолёта, и мы, пацаны, проходя мимо, невольно останавливались, словно отдавая дань памяти пилоту.

Сейчас, на 83-м году жизни, я думаю, почему я выбрал для себя путь военного человека, ведь родился в семье чиновника почтового ведомства, и быть бы мне, по семейной традиции, тоже почтмейстером. Дед, Пашиц Пётр Игнатьевич, до революции дослужился до чина надворного советника, после революции стал начальником почтово-телеграфной конторы Порт-Петровска, отец там же работал, мама была телеграфисткой.

Я себя помню с трёхлетнего возраста. Жили мы на улице Котрова (бывшая Персидская), в доме № 15. В память врезалось, как однажды мама подхватила меня, совсем ещё малыша, на руки и вышла на крыльцо. Мимо торжественным маршем проходил кавалерийский полк, дислоцированный в Лорийских казармах, недалеко от нашего дома (в начале улицы Котрова), а во главе его восседал в седле командир — полковник Керзимов, за ним знамённая группа и духовой оркестр, тоже верхом. Кстати, этот полковой оркестр под руководством Гончаренко по вечерам уже в качестве джаз-оркестра играл в фойе кинотеатра «Темп», оркестранты были виртуозами, к тому же была очаровательная солистка.

В 1934 году меня определили в 1-й класс 1-й школы. Все четыре года начальной школы я просидел за одной партой с моей будущей супругой Аидой Павловной. А тогда это была просто Адочка Воронец. Наш директор, Саид Магомедович Омаров, был поразительно похож на Владимира Ильича Ленина. Его сын Авадзи Омаров, который учился в параллельном классе, впоследствии стал председателем Верховного суда Дагестана. В 3-м классе я обнаружил, что Авадзи стал провожать «мою» Адочку домой на мотовозе (узкоколейка от порта до «холодильника»), и я, будучи ревнивцем, наказал её, отрезав косы. Дома со мной была проведена «разборка», а на следующий день Ада чуть ли не благодарила меня — ей надоели эти косы.

В 1936 году город обзавелся двумя пассажирскими автобусами, их маршрут: от вокзала по улице Буйнакского (бывшая Барятинская), затем по Дахадаева, Котрова, 26 Бакинских комиссаров (бывшая Бурная) до фабрики III Интернационала и обратно. Для нас, детворы, это был подарок, на всех остановках стояли очереди ― родители катали отпрысков.

На Малыгина, рядом с городской баней и действующей мечетью, располагался Дом художественного воспитания, там размещались кружки и студии. А в середине 30-х все они перебрались в роскошное здание Дома пионеров (сейчас на этом месте гостиница «Ленинград»), отреставрированное и расписанное художником Капаницыным. Жизнь Дома пионеров била ключом, его руководителем и директором был Иосиф Джапаридзе (между собой мы его ласково звали Ёся). В зале выступал домровый оркестр под руководством Константина Константиновича Штехмана, а мы, пацаны, завидовали Юре Подсверову, у которого был полный комплект джазового барабанщика!

Когда мы учились в 3-м классе, балетный кружок (им руководила Ирина Васильевна Киселёва) поставил в городском драматическом театре спектакль «Золушка». Главную роль исполняла Адочка Воронец, а принца играл ученик 6-го класса Гутник. И нам очень не нравились знаки внимания, которые он ей оказывал: «Ишь, ухаживает за нашей девчонкой!».

1937 год памятен мне, как год кончины народного поэта Дагестана Сулеймана Стальского. Хоронили Стальского пышно, с салютом, на нынешнем Родопском бульваре. Занятия в школе по этому поводу отменили. Подобных похорон в Махачкале не было.

В военно-морском кружке Дома пионеров мы постигали азы морской науки, руководил кружком Глеб Санаев, он и заложил в нас любовь к флоту. Под его руководством мы совершали дальние походы на вёслах и под парусом на шестивёсельном яле до Сулака и до острова Чечень. Как члены военно-морского кружка, всё лето мы проводили в ОСВОДе, дежурили на вышке с биноклем, а также на спасательных шлюпках.

Возраст наш диктовал интерес к другому полу. До сих пор помню, какие фигурки были у сестры моего одноклассника Бориса Редина — Ольги и моей соседки Нонны Смирновой! Ну и мы, мальчишки, конечно, пыжились, удалью козыряли. Например, при игре в «казаков-разбойников» были особые требования к участникам: с наступлением сумерек пройти на кладбище и оставить на ограде мелом условный знак или повязать яркую тесьму. Были и другие правила, например, перелезть через забор на стадион «Динамо», из рогатки попасть в уличный фонарь. А после игры полагалось посреди улицы Котрова (притом что рядом располагалось 2-е отделение милиции) развести огромный костёр. Совершив это «безобразие», мы все забирались на чердаки соседних домов и наблюдали, как милиционеры, ругаясь, наш костёр тушат. На моей памяти никого из «поджигателей» ни разу не поймали.

Большим событием был приезд цирка. Шатёр разбивался на пустыре на улице Горького (рядом со стадионом «Динамо»). В ближайших домах артисты снимали временное жильё, их дети занимались в 1-й и 2-й школах. Мы смотрели на них, как на небожителей. Рядом с нашим домом поселилась цирковая семья, и их сын Волька стал нашим кумиром, ведь он был акробатом и на переменках жонглировал, делал стойку на руках, сальто.

Но уж когда в город съезжались борцы «со всего света» — это было грандиозно! За билетами выстраивались огромные очереди. В памяти до сих пор сохранились имена атлетов: негр Фран-Гуд (США), Кара-Мустафа (Иран), «сибирские великаны» Ярков и Гомозов — это все тяжёловесы, а в лёгком весе выступал любимец публики Аузонио (кажется, из Латинской Америки), остальных я уже не помню. И вдруг, в один из приездов цирка, на арене появился наш земляк, дагестанец-великан Осман Абдурахман. Обладая невероятной силой, огромным ростом и весом, он брал противника своими ручищами, с улыбкой поднимал вверх и опрокидывал в туше на обе лопатки. Можете себе представить реакцию зрителей, когда Осман клал на лопатки чемпиона мира в тяжёлом весе Фран-Гуда. Жаль, что наш земляк впоследствии сошёл как спортсмен-борец на нет, благодаря «горячему обожанию» горожан…

Каждая прогулка борцов по городу собирала толпы зевак. В Махачкале негров практически и не видели, поэтому Фран-Гуд, одетый по последней моде, с сигарой и ослепительной улыбкой привлекал невероятное внимание. Когда же он протягивал свой портсигар, угощая поклонников настоящими сигарами (в те годы у нас их не продавали), восторгу не было предела!

Однажды по Махачкале прошёл слух, что около источника у подножья Тарки-Тау 10-метровый удав, сбежавший из Бакинского зоопарка, держит в плену девушку. Рассказывали, что стоят вокруг красноармейцы с шашками наголо и не подпускают никого, «дабы не злить змею». И что удав пытается кормить девушку, подавая ей ртом принесенный народом хлеб! Туда немедленно двинулись толпы народа и понеслись правительственные легковушки «М1» («эмки»). А потом стали попадаться люди, идущие обратно. Они шли уставшие, разочарованные. В ответ на наши расспросы про удава и девушку только отмахивались. На следующий день выяснилось, что практически весь учебный процесс в школах, да, пожалуй, и рабочий ― на производствах, были сорваны, жизнь деловая в городе замерла на сутки. А газета «Правда» обвинила власти в некомпетентности и легкомыслии. Кто-то даже высказал предположение, что подобные слухи распускались ведомством Геббельса.

Во время войны мы стали бойцами штаба МПВО. Налёты на город были нечастыми, но один особенно врезался в память. Как-то мне удалось днём отпроситься домой. Мама решила побаловать «бойца» тогдашним «деликатесом» — биточками из кукурузной муки с маслом. День был солнечный, окна открыты, стоял октябрь 1942 года, я, смакуя угощение, вдруг уловил характерный звук моторов бомбардировщика «Хенкель». В тот же миг раздался вой сирены и по репродуктору объявили воздушную тревогу. Уж и не знаю, почему я не бросился на свой боевой пост, видимо, любопытство взяло верх, мгновенно забрался на крышу и наблюдал, как фашистский самолёт, поравнявшись с Домом кадров (Дагсельхозинститут), а в это время там располагался эвакуированный из Ленинграда Краснознаменный отряд подводного плавания им. С.М. Кирова, сбросил бомбы. Одна взорвалась на здании, остальные три — на берегу Эмировского (теперь Вузовского) озера и в нём. До этого дня налёты были только ночными.

Летом 1943 года, по окончании 9-го класса, зная, что из Ленинграда в Баку эвакуированы высшие военно-морские училища имени М.В. Фрунзе и Ф.Э. Дзержинского, мы, трое друзей ― Игорь Ворошилов, Аркадий Турпаев и я — собрались туда поступать. Однако в высшие ВМУ принимают только с законченным средним образованием, и вот мы пишем письмо лично Верховному главнокомандующему товарищу Сталину. В письме излагаем наше стремление стать офицерами флота, ибо другого пути для себя мы не видим, заверяем вождя, что азы флотской службы мы постигли. И уж совсем по-мальчишечьи подписи поставили в таком порядке: Ворошилов, Пашиц, Турпаев, наивно полагая, что Иосиф Виссарионович за массой государственных дел не станет уточнять, кем приходится Игорь маршалу Ворошилову, и отдаст распоряжение о зачислении нас в училище.

Уже будучи курсантом Бакинского Военно-Морского подготовительного училища, я получил от мамы письмо с вложенным в него ответом на наше обращение к товарищу Сталину. В такое тяжёлое для страны время мы, три паренька из Махачкалы, всё-таки удостоились ответа от столь высокой инстанции.

Заур Хашаев, академик, 1940–50-е годы:

— Я жил на Оскара, 31. Этот так называемый правительственный дом по тем временам был просто огромным. Целых два этажа, не считая подвала, с  пятью парадными подъездами. В правом крыле дома, в подвальном помещении, располагалась «правительственная» столовая. В левом крыле, тоже в подвале, прямо под нами, жила дворничиха-татарка с двумя сыновьями и безногим мужем.

Шеф-поваром столовки был двухметровый детина лет тридцати. Когда его сверстники проливали кровь на войне, наш Костик (так его звали и стар и млад) проливал пот на кухне. Чем он болел и каким образом откосил от фронта, никто не знал. Чувство юмора у Костика было своеобразное. Бывало, выйдет вечерком из кухни с огромной кастрюлей, заполненной варёными мослами и мелкими костями, погремит ими, потрясет так, чтобы пар распространился по улице. И как бы невзначай вываливает всё это мимо мусорных баков, прямо в пыль или грязь. И удаляется, насвистывая. Не доходя до своей двери, он прятался за дерево. Привлечённая аппетитным запахом, вокруг костей мигом собиралась стая голодной детворы, обливаясь слюной, они выхватывали из дымящейся кучи сладкие кости и, закрыв глаза, с самозабвением высасывали из костей мозг или объедали остатки сухожилий и мяса. Тут к ним тихо подкрадывался наш Костик и, улучив момент, хватал за шиворот самого слабого пацанёнка. Остальные разбегались. А Костик, повалив свою жертву на землю, с гоготом начинал его избивать. На увещевания взрослых, оказывавшихся на «месте преступления», он не обращал ни малейшего внимания. И повторялось всё это довольно долго, пока один из пострадавших не пожаловался своему старшему брату, работавшему в НКВД. А он не стал тягать Костю в своё благородное заведение, а просто отмутузил так, что тот сначала долго не появлялся на работе. А когда появился, шарахался от детей как от чумы. Вскоре Костя и вовсе исчез: то ли брат-энкавэдэшник постарался, то ли по какой другой причине, но Костю лишили брони и отправили на фронт. Больше мы его не видели.

На улицах часто слышалось: «Чур! Чурсен! Чурхана!» — это пацаны играли в альчики. Особым шиком было набрасывать свой ватник или пиджак на одно плечо, всунув в рукав одну руку, а другой, свободной рукой, подбрасывать кости. Кепка надевалась козырьком назад.

Одеты мы были кто во что горазд. На одних мешком висели отцовские ватники, на других куцые пальтишки, третьи щеголяли в рваных свитерах и рубахах старших братьев. Зимой носили заячьи, а то и тряпичные ушанки. Или кепку по самые уши нахлобучивали, чтобы хулигану или воришке труднее было сдернуть её с головы. Помню, отец подарил мне ушанку, и у меня спёрли её прямо в тот же день, когда я стоял в очереди в кассу кинотеатра «Комсомолец». Сдернули с головы, я обернулся и увидел только, как моя шапка летит в конец очереди. Ну, а пока продирался сквозь толпу… Словом, несколько дней я старался не попадаться на глаза отцу.

И в Махачкале, и в Москве играли в лянгу. Подкидывали ногой свинцовую пуговицу, окаймлённую паклей, в виде волана. Были такие виртуозы, которые подкидывали лянгу попеременно обеим ногами, а то и перекидывали её через спину и ловили на стопу. Родители и лянгу, и альчики не уважали, и то и другое периодически летело в огонь.

Войну помню хорошо: как напротив здания МВД подбитый самолёт немецкий долго лежал, мы бегали туда разбирать его на запчасти; помню, как сирены выли, как убегал от милиционеров, чтобы не запихнули в бомбоубежище во время налёта… У нас во дворе было одно такое — просто яма с водой по щиколотку и сверху бетонный настил, и стоять там людям надо было в три погибели. Вот и всё убежище. На крыше кинотеатра «Темп» стояли зенитки. Хорошо помню, как увидел, что в витрине хлебной будки выбит кусок стекла. Протянул туда руку, но был пойман и избит продавцом…

В общем, я был мальчиком из так называемой хорошей семьи. В то время машин, тем более служебных, было очень мало. У первого лица республики Абдурахмана Даниялова была «эмка», а у моего отца, прокурора Дагестана Хаджи-Мурада Хашаева, джип «Виллис». Но статус сына «большого человека» меня ни от чего не уберёг. В послевоенные годы я связался с «плохой компанией», состоявшей из голодных городских ребят. Воспоминания самые весёлые. Но я-то в серьёзных «операциях» не участвовал — маленький был, всё больше на стрёме стоял. На рынке на центральной площади вокруг христианского собора торговали зажиточные куркули из Кизлярского района. У них были такие корзинки, набитые мясом, салом, яйцами и другими продуктами. И вот он стоит, торгует, а корзинку свою плотно между ног зажимает. Весь наш расчёт строился на жадности торговца. В зоне его видимости роняли купюру ― три рубля. И раз за разом куркули бросались подбирать трёшник, забывая о своих корзинках. Ясное дело, что, возвращаясь, они и следа продовольствия не находили.

Позже, когда после медицинского я работал начальником санчасти колонии строгого режима, среди заключённых я встретил одного парня из той компании. Ну, обнялись, пошли в санчасть встречу отмечать.

Мы, «центровые», часто дрались с теми, кто жил за площадью, на Краснофлотской, например. Но дрались честно. Один на один, и правило «лежачего не бьют» действовало железно. С расположенными до «Анжи-базара» еврейскими кварталами не дрались никогда.

Пленных немцев во френчах без погон хорошо все запомнили. Они гостиницу «Дагестан» строили и здание МВД. Меняли свои фашистские марки на бутерброды. На гармошках играли.

А мы в кино трофейные фильмы смотрели. И, конечно, «Подвиг разведчика» и «Кубанские казаки». Сейчас это странно звучит, но когда в одном фильме начинался эпизод, как Сталин приезжает в освобожденный Берлин, в зале все вскакивали и кричали: «Ура товарищу Сталину!»

В 50-е годы я учился в дагестанском мединституте. А летом ездил в Москву к отцу. Там полуподпольно, но вовсю танцевали буги-вуги, твист и рок-н-ролл. В Махачкале же всё было очень пристойно. Маёвки на Тарки-Тау без спиртного, с девушками исключительно братско-сестринские отношения. Девушка считалась собственностью того района, где она жила, и если её провожал кто-то из другого района, это было невиданной наглостью, прямо вызовом! Кстати, в те времена в ресторанах одни мужчины сидели. Считалось, что «приличный муж жену в ресторан не поведёт».

Джамбулат Магомедов, директор ансамбля «Лезгинка», 1960–70-е годы:

— Говоришь, дом особый? Так и есть. Например, таксисту не надо говорить адрес «Гаджиева, 3», достаточно сказать: «Дом писателей». Дом старше меня на пару месяцев, я там и родился. Когда немного подрос и стал соображать, самой большой радостью было, если старшие ребята разрешали посидеть с ними в беседке. Она стояла в середине двора и была большой, человек двенадцать там могли уместиться. Сидели там обычно Амин и Азизи, сыновья Абу-Бакара, дети Юсупа Хаппалаева, Аткая Аджаматова, Эраста Коркмасова, Наримана Алиева. Разговоры шли о битлах, о хиппи — некоторые уже слушали тайком «Голос Америки». Говорили о непонятных штанах под названием «джинсы». Мол, никогда не рвутся.

А тут моя мама (поэтесса Фазу Алиева) с женой Абу-Бакара поехали за границу и привезли оттуда джинсы «Супер-райфл». В школу мне нужно было к часу, но я явился в 11. Ходил по всем этажам, а когда убедился, что меня уже ВСЕ увидели, вышел на «пятачок» (это место на перекрестке Ленина и Дахадаева, где все наши, «центровые» пацаны, кучковались) и встал там. Джинсы были прекрасны, и я поворачивался то одним, то другим боком, то спиной, чтобы можно было обстоятельно их разглядеть. Скоро по городу пошёл слух, что у фазуалиевского сына удивительные штаны, и люди чуть ли не специально приходили, чтобы на них посмотреть. А как я оттягивал неизбежную стирку! Мне казалось, что это будет беда, что с джинсами что-нибудь случится. И пока мама стирала, я стоял у неё за спиной. А потом караулил их на балконе, ждал, когда стечёт вода. Отойти не мог — украдут непременно. Хоть и на 3-м этаже жили, но всё равно. Как вода стекла, я их унёс в свою комнату и разложил на клеёнке, чтобы сохли.

Первые джинсы — это вообще отдельный разговор. Мой сосед, сын писателя Абдулы Раджабова Малик, переписывался с одной девочкой из Польши. Были раньше такие КИДы (клубы интернациональной дружбы). Там Малику дали адрес этой Евы, он написал, она ответила, потом прислала фотографию, и весь двор в неё влюбился! Эта полячка была, по нашим понятиям, удивительная красавица и совершенная иностранка! На одной фотографии она была в наряде конфирмантки. Мы не очень разбирались в религии и религиозных обрядах, что такое конфирмация, не знали, но видели, что эта Ева одета во всё белое, как невеста, и даже перчатки белые. Так вот, эта самая польская Ева написала, что шлёт Малику джинсы. На главпочтамт отправился весь двор. Прямо там, на улице, разодрали упаковку и до самого дома несли джинсы, как флаг. Хоть и польские были штаны, «Odra», не чета моим. Сейчас, наверное, и не найдёшь такой вещи, которую бы так страстно хотелось, как джинсы, которая давала бы ощущение причастности к другому миру, миру избранных. А кроме джинсов были ещё футбол и музыка.

Для нас, мелюзги, большой честью было, если нас отправляли за сигаретами. Через дорогу был магазинчик, и продавщица, тётя Муслимат, давала в долг. Мы брали «Приму», «Новость»… У них был белый фильтр, хорошо помню, потому что мы тайком докуривали бычки за старшими. Невкусно было. Гематоген, который лопали с огромным удовольствием, или витамин «С» с глюкозой были намного вкуснее. А на каждый день ― смола: огромные куски лежали во дворе, завёрнутые в бумагу, и мы ножом отколупывали понемногу и ходили, жевали «жвачку».

Если были какие-нибудь деньги — бежали в маленький павильончик «Весна» у входа в Городской сад. Там были вкусные молочные коктейли по 10 копеек, я больше нигде и никогда таких вкусных не пил. И томатный сок! На прилавке стоял гранёный стакан с солью и ещё один с водой. Оттуда торчали гнутые, с перекрученными черенками (чтоб не польстились, не украли!) алюминиевые ложки. Ими размешивали соль в густом, как суп, томатном соке и возвращали обратно, в общий стакан, и поэтому вода была мутная, красноватого оттенка.

А на углу Дахадаева и Ленина газировкой торговала тётя Клава Семендуева. Худенькая, шустрая. Самую длинную очередь пропускала за 5 минут. Руки её так и летали. Она всех знала в лицо! Если вдруг кто незнакомый попадался, говорила: «Ты чей сын? А-а-а… Так я же твою маму знаю!». Были у неё какие-то связи даже на самом верху. К этой тёте Клаве обращались, если дома выключался телефон. «Сейчас урегулирую», — говорила она, и, правда, телефон начинал работать. Кажется, она жива до сих пор. Где-то на Оскара живёт.

Принципиальные матчи у нас обычно были с правительственным домом. Это тот, что на площадь торцом выходит. На этой же площади, разделяющей наш и их дом, мы и играли. По такому случаю в «Спорттоварах» покупались призы и доставался самый «козырный» ниппельный мяч. Он стоил 9 рублей. Шнурованный был попроще, стоил 5 рублей 60 копеек, и если попадал в лоб — это было очень больно! На мяч скидывались всем двором, и хранился он у специального человека. Даже помыть мяч и то не каждому доверяли. Кстати, тот, у кого он хранился, сам по себе выйти «постучать» не мог. Только если собирались человек пять. В нашем дворе хранителем мяча был всё тот же Малик Раджабов. Всё ему — и красавица Ева из Польши, и футбольный мяч…

У него же была и своя «фотолаборатория». То есть на самом деле, конечно, это был сарай во дворе, но в нём ― и ванночки с проявителем-закрепителем, и красный свет. Он там переснимал фотографии тех же битлов, Мика Джаггера. Тогда как раз в «Огоньке» вышла какая-то критическая статья с фотографией Джаггера, и журнал размели в секунды! Переснимали раз по сто. Последние снимки бывали уже настолько мутные, что трудно было понять, кто там вообще изображён, но хранили, гордились, обменивались, даже покупали. На музыке все «продвинутые» ребята были повёрнуты. Специально ходили в «Мелодию», рассматривали электрогитары, ионику «Юность». А когда у сына драматурга Амира Магомедова появилось первое стерео, мы ходили к нему толпами. Удивительно, что из одной колонки одни звуки, а из другой — другие. Настоящих «заграничных» пластинок было мало, по большей части коллекции состояли из гибких «кругозоровских», так бархотку специальную какую-то для протирки пластинок передавали из рук в руки.

Вообще, у меня с музыкой связаны отдельные воспоминания. Я под Демиса Руссоса стал мужчиной. Это сейчас на каждом углу гостиницы, сауны, отдельные кабинеты в ресторанах, а тогда, чтобы с девушкой уединиться, надо было выпрашивать ключи у друзей, у которых уезжали родители. Мы с моей девушкой долго встречались, она была немного младше меня и жила рядом, в «кривом» доме на Малыгина. Тогда как раз расформировали воинскую часть, которую от нашего дома отделял забор, и на этом месте стали разбивать парк. Всё ещё было перекопано, но скамейки уже стояли. И у нас там была «своя» скамейка. Но до поры до времени мы ограничивались поцелуями и вздохами. А в один прекрасный день моя бабушка уехала к родным и ключи от квартиры оставила маме. Я раздобыл деньги, купил на Буйнакского шипучку «Гуниб» за рубль тридцать, шоколадку «Алёнка» и пришёл на остановку. Меня прямо трясло. Через несколько минут подошла она, благоухающая украденными у мамы духами «Чёрная магия». Мы стояли и делали вид, что незнакомы друг с другом. Потом ехали в автобусе до остановки «Стадион «Труд» и тоже делали вид, что незнакомы. Когда зашли в квартиру, боялись посмотреть друг на друга.

А потом я дрожащими руками поставил Руссоса, зазвучал его голос и ушёл страх, ушла неловкость, и остались только мы, наша молодость и влюблённость.

Сиражудин Патахов, детский хирург, 1970-е годы:

— Вы удивляетесь, что я пришёл на встречу, даже не поняв толком, кто именно мне звонит? Так это сейчас все насторожённые стали, недоверчивые, а в том городе, который я знал, часто даже двери не запирали, а люди были открытыми и доброжелательными.

Я в Махачкале с 69-го года. Получается, сорок лет. А вообще-то я согратлинец, хотя вырос и школу окончил в Гунибе. Наш род, можно сказать, весь медицинский, из Патаховых практически 90% медики. Я как-то взял и сложил вместе свой медицинский стаж и стаж всех моих родных ― и получилось целых 570 лет.

Вообще-то я с детства мечтал, что поступлю в Харьковский авиастроительный. Почему-то в голове это у меня сидело. Я даже знал, на какой факультет хочу, — на авиамоторный. Но все мои планы разрушил случай. В Гуниб приехал академик Вишневский, они с моим отцом, можно сказать, приятельствовали. Увидел меня, а я уже выпускником был, спросил отца, куда я поступать буду. Ну, отец и сказал, что, мол, в медицину определю. Так что не без помощи Вишневского я поступил в Ленинградскую военную академию, но проучился там недолго и перевелся в наш мединститут. И вот, когда я в 1969-м окончательно обосновался в Махачкале, то понял, как город изменился. А ведь я его помню с детства. Сюда меня в 1963 году на летние каникулы отправил отец, чтобы я подучился русскому языку. Жил я у тёти Рукият — жены двоюродного брата моего отца. Он погиб на фронте, а тётя так и не вышла больше замуж, воспитывала двоих детей и очень меня любила, всё говорила, что я очень похож на Магомеда, её мужа. Ну, так вот, жила она на улице Магомеда Гаджиева, дом 94, там сейчас, кажется, агрофирма «Согратль», а раньше стояли большие ворота, за которыми располагался колхозный двор, там в столовой тётя работала поварихой. Про тётю я бы хотел рассказать особо.

Она была невысокая, смуглая, с маленькими оспинками на щеках. Чай пила основательно, знала в нём толк, но на дух не переносила чашки — только гранёные «сталинские» стаканы. А если приходил кто к столу, то непременно заваривала свежий, а старую заварку выливала, даже если этой старой всего минут пятнадцать. Я вспоминаю один летний день. Тётя заставила меня переодеться, вместо чёрных сатиновых трусов, в которых бегали летом все мальчишки, я надел вельветовые шортики, чуть выше колен, и мы отправились фотографироваться. Фотоателье было в двух шагах от колхозного двора, тоже на улице Гаджиева. И она шла рядом со мной в платье из чёрной ткани в белый горошек, и чёрная шаль покрывала голову и плечи, а на шее светились янтарные бусы. А я шёл рядом и гордился, ведь то ли в 31-м, то ли в 35-м году тётя Рукият прославилась на весь Дагестан.

Это был конный пробег, который организовал Кара Караев. Стартовал пробег в Махачкале, а по дороге — в Грозном, Нальчике, Пятигорске — к нему присоединялись новые и новые всадники. Всего их было около двух тысяч. И среди них женщин было всего пятнадцать, а три из пятнадцати — дагестанки: Кусум Даниялова, Хабибат Шамхалова и моя тётя, тогда ещё 17-летняя. Так вот, к всеобщему изумлению, главный приз взяла именно она, моя тётя Рукият. Никто этого и ожидать не мог, чтобы девчонка молодая, впервые севшая на коня, обошла опытных наездников и пришла к финишу первой. Но так случилось, и на финише к ней подбежал Кара Караев, обнял, расцеловал в обе щёки и надел ей на голову свою папаху. Когда они уже вернулись в Махачкалу, встречать их приехал весь этот обком-мобком, и вручили тёте 20 метров ткани и отрез на костюм.

Правда, потом тому же Кара Караеву пришлось улаживать конфликт с тётиным отцом. Он в 20–30-е годы был известнейшим сапожным мастером, шил для элиты. А это же серьезное дело — сапоги. Нужно, чтобы каждая пара была как песня, чтобы блестели, скрипели, чтобы солнце в них играло. Так что он как мастер очень ценился, и благодаря таким важным заказчикам ему удавалось помогать односельчанам. Многих в период репрессий спас. Но вот на строптивую дочку очень рассердился. Даже собирался отказываться от неё: почему, мол, отцовского разрешения не спросила? Кара Караеву еле удалось его успокоить.

И вот у такой героической тёти я жил. Комната у неё была маленькая, на втором этаже дома, где располагался и кабинет председателя колхоза, и общежитие на восемь коек, и столовая. А тётина комнатка была, кстати, проходная. За ней находилась ещё одна. Совсем маленькая, с одним топчаном. Туда ходили молиться. Ни партийных, ни руководящих работников я среди молящихся не видел, но все остальные ходили беспрепятственно. Никто им не  мешал, никто не преследовал. Помню, среди них был дядя художника Саида Тихилова Омар.

Спал я обычно во дворе. Мне поставили там кровать и соорудили полог над ней. Но иногда шофёр председателя колхоза Исагаджи Бахулов предлагал: «Сираж, а хочешь в машине?» А какому мальчишке не захочется спать в машине, тем более если это белая «Волга»? Я и засыпал счастливый. А когда просыпался, мне вдруг сообщали, что я успел побывать то в Хасавюрте, то в Кизилюрте. Оказывается, рано утром председатель собирался и ехал по своим делам, а меня не будили, жалели. Так я и ездил с ними всюду, не просыпаясь. А в остальном это была обычная жизнь махачкалинского мальчишки. Мы бегали за мороженым, которым торговала у входа в парк такая крупная азербайджанка, у неё, как рассказывали, был брат — вор в законе. Рядом с ней стояла здоровая деревянная бочка с солёным льдом, а внутри металлический бидон. И вот она зачерпывала ложкой мороженое, укладывала в стаканчик, взвешивала и вручала нам. А над головой этой сладкой женщины кружили пчёлы.

Мы дрались у водоёма, что за русским кладбищем, с пацанами из другого района. Ходили к пивзаводу нюхать воздух, который вкусно пах сухариками. Карабкались на стены летнего кинотеатра и смотрели фильм «Ехали мы, ехали» с Тарапунькой и Штепселем. А ещё смотрели телевизор. Да, да, не удивляйтесь. Это был телевизор с маленьким таким экраном, его тётя вечером выносила во двор, ставила на стол, и все перед ним рассаживались на скамейках, а мы, дети, — прямо на асфальте. Помню, как нам нравился фильм «Вратарь республики», потому что мы, как и положено мальчишкам, болели футболом. А ещё взрослые любили дружно пощёлкать семечки. Выходили из своих комнаток, рассаживались во дворе и начинали щёлкать. Я тоже любил. До определенного момента. Семечки продавались рядом, ими торговала русская старушка. Сидела она удобно, рядом с ней на сковородке жарилась новая порция семечек, а ноги ставила в мешок с горячими, уже изжаренными. Видимо, ревматизм у неё был, если и летом кости грела. Большой стакан стоил 10 копеек, и такой  же стакан, но очищенных, — 20 копеек. Я никогда не задумывался, как получаются очищенные семечки, а  тут вдруг увидел, как эта старуха одну за другой машинально швыряет семечки в рот, выплевывает лузгу, а мокрое ядрышко кладет отдельно — на продажу. С тех пор я семечки не ем. Никакие. И этой махачкалинской болезни счастливо избежал.

Обязанностей у меня было не так уж и много. Сбегать по поручению тёти в магазин на Радищева, кстати, тогда, в 1963 году, белый хлеб почему-то продавали по карточкам. Принести в двух бидонах воду из питомника, где в те времена из двух труб била чистейшая ледяная вода. И ещё я должен был два раза в день, утром и вечером, поливать двор. Кстати, благодаря этому я и научился плавать. А дело тут такое. В парке, там, где сейчас стоит памятник Воину-освободителю, раньше был бассейн с фонтаном. Фонтан, конечно, включали только вечером, а до этого воды в бассейне не было. Ну, а я имел доступ к кранам и откручивал вентиль. Так что к обеду бассейн был полон, и мы, мальчишки, в нём барахтались сколько душе угодно. Помню, как-то к Дню рыбака, а все праздничные гулянья именно в парке и устраивались, подъехала специальная машина и в бассейн запустили рыбу и черепах. Мы, конечно, против такого соблазна устоять не могли и ныряли туда, к этим черепахам и рыбам.

В те годы были очень популярны самодельные деревянные самокаты на подшипниках. И мы с моим другом Саидбеком на нашем колхозном дворе такие смастерили. Эти самокаты чуть не вышли мне боком. В первый раз мы надумали съехать с Арбулиевской лестницы. Это та самая лестница, по которой поднимаются с Магомеда Гаджиева на горку, к 3-й школе. Говорят, что построил её первый секретарь Хунзахского обкома Арбулиев. У него на этом спуске стоял дом. Вернее, он тогда казался домом, а сейчас сказали бы — лачуга. Но как бы там ни было, а лестницу он построил. Я, конечно, не по самой лестнице съезжал, по спуску рядом с ней, но притормозить не успел и вылетел прямо на дорогу, ободрав себе живот.

А в другой раз мы с Саидбеком потратили деньги, которые моя тётя и его родители дали нам на хлеб, и, испугавшись наказания, решили ехать на самокатах в Каспийск. Перехватил нас мой родственник уже возле загородного пляжа. Он там, видимо, отдыхал и тут увидел — мы едем. Накрутил уши и доставил домой. Правда, сами мы ни ехать, ни идти уже не могли, устали. К счастью, тогда от Махачкалы до пляжа по узкоколейке ходил маленький паровозик и тащил за собой четыре открытые платформы под тентами, так что назад добирались со всеми удобствами, сидя на лавочках.

Уже в 80-х я пришёл навестить родственника в санчасть МВД и познакомился с пожилым человеком, как оказалось, полковником МВД в отставке. Этот полковник рассказал историю, что как-то в Буйнакске померла тихая старушка, и родственники, разбирая документы, наткнулись на удостоверение НКВД на имя этой бабушки, и там была обозначена её должность — исполнитель. «А вот там и расстреливали, — сказал полковник, кивнув на бункер в глубине двора больницы. — Вели по подземным коридорам и неожиданно стреляли в затылок». И я ему поверил про коридоры, потому что вспомнил, как ещё в детстве мы с другом Магомедом Эльдаровым, который жил напротив райотдела на Пушкина, нашли в сарае, принадлежащем их семье, люк. Залезли туда и обнаружили ход ― в метр шириной. Он петлял, и в некоторых местах можно было протиснуться только согнувшись. Рассказывали, что идёт он к гостинице «Дагестан», а оттуда прямиком к зданию МВД на площади.

Юрий Августович, художник, 1950–70-е годы:

— В Махачкалу нашу семью привела, скажем, «закономерная случайность». Родители мои Галина Конопацкая и Алексей Августович познакомились и поженились в Москве, оба были студентами знаменитого Московского института изобразительных искусств, теперь он носит имя Сурикова. Отец учился на факультете живописи, мама — на графическом. Жили они у брата отца, занимавшего генеральскую должность, казалось, будущее этой молодой пары обеспечено и покровительством брата, и их собственным талантом. В 1937 году родилась моя старшая сестра Наталья. В том же году дядю арестовали и расстреляли, близкое знакомство с Тухачевским даром ему не прошло. Родителей, правда, не тронули, только выселили из квартиры, но через несколько лет началась война, и отец, ушедший с ополчением защищать Москву, попал в плен. Он рассказывал, что не было даже боя. Командиры мгновенно бросили своих солдат и разбежались, а ополченцев, вооружённых ещё дореволюционными винтовками, окружили и взяли в плен без единого выстрела.

По окончании войны отца, как и других пленных, отправили прямиком на Урал ― лес валить. А потом и на Колыму. Туда к нему приехала мама с маленькой Наташей. И в 1951 году в посёлке Ягодный родился я. В 55-м можно было уже и возвращаться, но, во-первых, Москва для родителей была под запретом, селиться можно было только за 100 км от столицы, а во-вторых, на Колыме отец изрядно подорвал здоровье, и врачи советовали ехать на юг, желательно к морю. И тут помогли старые, ещё институтские связи. С родителями училась дочка Лещинских (это были соратники Ленина, люди очень влиятельные), вот Лещинская-старшая, которую удивительным образом не коснулись ни чистки, ни репрессии, посоветовала моим родителям отправляться в Дагестан. Тут был некоторый расчёт с её стороны. В своё время её сын в неподходящей компании болтнул лишнее, и его, во избежание серьёзных последствий, отослали в Махачкалу. Ну, а теперь появилась возможность и двум художникам помочь, и сына обеспечить компанией.

Так что первый месяц мы прожили у него, в доме на Родопском бульваре, с окнами, выходящими на море. Он до сих пор стоит, правда, знаменитое на весь город ателье на первом этаже этого дома, давно не работает. Жил Лещинский один в трёхкомнатной квартире, работал как художник и специалист по шрифтам в дагестанских издательствах. Интеллигентного вида, всегда в шляпе, с палочкой, в макинтоше, он регулярно обходил киоски и скупал все свежие журналы в поисках новых оригинальных шрифтов, и всюду за ним трусила жирная кастрированная собачка. Кроме собачки у него была одна близкая душа — его ученик Толик, Анатолий Шарипов, которому этот опальный представитель «золотой советской молодёжи», друживший и с Василием Сталиным, и со Светланой Аллилуевой, завещал свою квартиру.

Ну, а наша семья купила дом в общем дворе на Ермошкина, 82. На чердаке дома, куда мы с отцом полезли заменить черепицу, я впервые увидел живых скорпионов. Узкий двор на 10–12 семей заканчивался общим туалетом, а окна самой большой комнаты, которую родители отвели под мастерскую, выходили на живописную «благоухающую» помойку. Надо сказать, что Махачкала образца 55–56-го годов была тёмной и очень-очень грязной. Ни одного фонаря на Ермошкина я не помню, а помои выплескивали прямо на улицу. Аромат был тот ещё. А когда во двор въезжала повозка золотаря, было одно спасение — бежать.

Детство у меня было вольное, свободное, родители были слишком заняты своей работой и не очень донимали меня «воспитанием». Основной воспитательницей была строгая старшая сестра. На Колыме детей было немного, я общался с ними только в детском саду, а тут в каждом дворе масса ребят. Напротив нас был двор, в котором жил дядя Магомед, он был слепой, но считался лучшим в городе мастером по починке велосипедов. Помню его всегда в сапогах, галифе, гимнастёрке и в папахе. Вот с его младшим сыном Шамилем мы сразу и надолго сдружились. Там же, на Ермошкина, ближе к Дахадаева, была ткацкая фабрика, где работал дядя Магомед и другие члены общества слепых. Ткали ковровые дорожки. Мы с Шамилем водили его отца на работу и приводили к вечеру домой. Собственно, летом это было нашей единственной обязанностью, всё остальное время, как нетрудно догадаться, мы с пацанами болтались по городу. Пробирались на территорию порта, купались на косе с маяком, ловили бычков и там же жарили их над костром, нанизав на палочки, и заедали предусмотрительно наворованным в столовках хлебом. Вход на городской пляж тогда был платным, 15 копеек вынь да положи, а по территории пляжа ходили уборщицы, заметив бумажку, пронзали её палкой с гвоздём на конце и складывали «добычу» в ведро.

Ещё мы любили ходить в два магазина на Буйнакского. Просто поглазеть. Рыбный был с лепниной, на стенах фрески, а в середине зала в небольшом бассейне плавали здоровенные живые рыбины, сверкая серебристыми спинами. А через дорогу был табачный. С мебелью, покрытой чёрным лаком и расписанной золотом, с красивыми трубками и сильным ароматом трубочного табака, который будто пропитывал одежду и волосы.

Помню, как мы с отцом отправились на «Анжи-базар» и купили там шифоньер. Носильщик-тат, высокий, худощавый, поднатужился, как-то взвалил его на спину, пристроил на этой их специальной упряжи со ступенечкой и донёс до нашего дома. А однажды, когда выпал снег и держался недели две, на том же базаре отец купил мне коньки и ботинки к ним. Пока он прикручивал коньки к ботинкам, я в новом свитере, связанном сестрой, крутился рядом и изнывал от желания быстрее выскочить на улицу и помчать на Ленина, где мои товарищи сделали каток, залив часть бульвара водой из колонки.

Мы, пронырливые, любопытные, излазили город вдоль и поперёк. Знали, что на том месте, где сейчас кольцо возле Южной автостанции, и зимой, и летом широкая богатая лужа. Что в Тарки лучше не соваться, потому что там территория города будто кончается, а начинается территория аула. И только до маяка на «Горке» добраться не смогли. Гоняли нас оттуда. Зато крутились около тюрьмы. Находили места, с которых были видны окна, перекрикивались с заключенными, даже перебрасывали им что-то. А как-то довелось увидеть побег. Мои товарищи снимали комнатку в доме напротив тюрьмы. И мы как раз сидели у окна, когда увидели, как на крыше одного из зданий зашевелился шифер и из дыры вылез человек. Он разбежался и прыгнул, казалось, прямо на нас. Но неудачно прыгнул, зацепился за проволоку, что была натянута над стеной, и не приземлился мягко, а упал, хотя и на эту, «вольную» сторону. Поднялся, заковылял, и тут же набежала охрана, его свалили, стали бить прикладами и потащили за ноги к воротам.

Но это было позже, году в 1968-м, когда я уже учился в художественном училище. Странно вышло, я, сын художников, совсем не любил рисовать. Изредка родители подсовывали мне какую-нибудь бумажку, и я чиркал на ней, выводил фигурки солдат. Отец и мама уже были членами Союза художников Дагестана (в то время он располагался на Буйнакского, в этом здании сейчас Союз архитекторов), у них были выставки, они активно сотрудничали с дагестанскими издательствами и преподавали, а меня больше привлекал футбол. Мы с приятелем Шавкетом Ибрагимовым ходили в футбольную школу «Динамо» и уже готовились играть в дубле, как я вдруг понял, что это не моё. Как не моё и полублатные песни под гитару, которые мои сверстники пели вечерами во дворах.

В то время мы уже переехали с Ермошкина в новый дом на углу Кирова и Гагарина, а училище было в Первой Махачкале, в старом здании из тёмно-красного кирпича рядом с церковью. И хотя это очень далеко, считай от самой Тарки-Тау до моря, ходил я туда, как правило, пешком. Очень любил этот маршрут: через Ленина, вокзал, затем по Орджоникидзе, и вот я уже там, а вокруг свои — старый приятель Шавкет Ибрагимов, Ибрагим-Халил Супьянов, Аня Джетере с осиной талией и гривкой кудрявых светлых волос. И ещё Эдик Путерброт, конечно. Он был завучем, а ещё преподавал нам черчение и перспективу. Удивительный был человек. Исключительно талантливый, я это чувствовал всегда. Абсолютно всем нравился, все относились к нему с симпатией, и при этом всех дико раздражало то, что он делал, как художник.

Я всё знаю об этом городе, знаю, что он город без легенды, я, может быть, и не слишком его люблю, но я его пленник. В других городах и странах мне не по себе, я не мог бы там жить. Махачкала, может быть, непригодна для обычной, нормальной жизни, но творчество никакого отношения к бытовым удобствам и тёплому клозету не имеет. А тут, где такое смешение языков, где, с одной стороны, море, с другой ― горы, где улицы продувает насквозь западный и восточный ветер, — есть удивительной силы энергия, которая меня питает, которая наполняет собой и мою живопись, и  мою поэзию.

 

«Был такой город. Махачкала». Москва, 2013

Публикуется с любезного разрешения издательского дома «Эпоха»

Все материалы Культпросвета