Показать меню
Работа в темноте
Эй, моряк, ты слишком долго плавал!

Эй, моряк, ты слишком долго плавал!

О том, что "Внутри Льюина Дэвиса" у каждого своя фишка: отец грезит морем, сын любит унылые баллады, а про кота толком ничего не известно

30 января 2014 Игорь Манцов

Не знаю, как там, на Западе, но у нас братья Коэн, похоже, стали заложниками своей репутации. Интеллигентная публика проецирует свои воспоминания об их прежних вещах и, соответственно, свои ожидания – на всякую новую работу Коэнов:

Любим беззаветно,

Помним досконально,

Знаем наперёд.

Заживо похороним!

Но что, если смотреть их новую картину, пускай даже каннскую лауреатку прошлого года, нормально-наивным образом? Кино, в конце концов, массовое искусство. Пускай эти легендарные Коэны за меня - в качестве благодарного зрителя - поборются. Пускай убедят сегодняшней работой, а не совокупностью заслуг. К счастью, у меня очень плохая память. Смутно помню «Большого Лебовски» и ещё уморительного Брэда Питта из фильма «После прочтения сжечь». Считаю, стартовые условия, что надо.

Обследуем прокатную новинку «Внутри Льюина Дэвиса» вдоль и поперёк. Что за зверь?

 

Начинается заунывной песней под гитару. Длинная песня как бы из 1961-го года, когда и происходит действие, невыносимая для всякого нормального человека нашего времени, в хорошем смысле отравленного электричеством и здоровыми ритмами. После песни фолк-исполнитель, Льюин Дэвис, выходит из клуба в ночной двор на встречу с будто бы приятелем. Из темноты выходит крупный незнакомец и несколько раз бьёт Льюина по лицу.

«Песня – мой хлеб!» - настаивает Льюин. «Ах, песня твой хлеб?!» - ещё больше ярится незнакомец. Что произошло? Во-первых, монтажная связка такова, что главному герою, получается, врезали за несимпатичную песню. Как бы и от моего имени тоже. В этом смысле Коэны точно всё рассчитали.

Так его! Настолько архаичные песни, да ещё пропетые от начала до самого конца, без купюр! Он что, сошёл с ума? - торжествуют зрители, приверженцы поп-музыки, рок-н-ролла, блюза, соула, джаза, а хотя бы и шансона - в глубине души.

Но одновременно, во-вторых, нам предлагают поверить в некую криминальную фабулу. Ночь. Незнакомец, выдающий себя за друга и осуществляющий умеренно жестокую месть. Где-то совсем рядом, в 40-х-50-х, - разгул/расцвет жанра «нуар». В подсознании поэтому начинается судорожный перебор причин избиения: денежный долг, роковая страсть, измена, предательство, оговор, козни дьявола…

Однако, подобного рода сильные обстоятельства окажутся ни при чём. Избыточные причины! Братья Коэны, и это впоследствии станет понятно, работают, так сказать, со слабыми обстоятельствами: бьют главного героя действительно за песни.

Льюин Дэвис относится к своему творчеству предельно серьёзно. Накануне он публично высмеял в этом самом клубе некую пожилую даму, осмелившуюся петь в сопровождении своего рода гуслей. Льюин не смог вынести профанации. Он – рыцарь песни. Песня – его хлеб. На следующий вечер в клуб явился всего-навсего супруг потешной оскорблённой дамы. Не криминальный авторитет, не обманутый дольщик и не наёмный убийца. Здесь – ключ.

В финале картины Коэны повторят сцену избиения ещё раз. И мы, зрители, стремительно пересмотрев в голове цепочку событий, должны будем окончательно увериться в том, что никаких сильных обстоятельств ни внутри Льюиса Дэвиса, ни в его повседневности не существует. Таким, считаю, выдающимся образом протагонист низведён с небес, где обычно обитают главные герои, особенно когда они по сюжету артисты, - до нашего обывательского уровня.

Так, воистину мастерски, сокращено, да что там – уничтожено, расстояние между героем и зрителем. За одно это ещё рано давать каннскую награду, но уже можно занести в дежурный блокнотик жирные-прежирные «плюс 100».

Теперь примерно понятно, как работают Коэны. Дальше поэтому станем двигаться быстрее. Итак, нам предлагают стёртую фабулу. В смысле, без острых поворотов и без персонажей, ломающих историю по своему усмотрению. Как и почти всегда у американцев, важнейшее место в картине занимает Отец. Кто он? Отец Льюина – легендарный моряк. В картине есть недвусмысленный намёк на гомеровскую «Одиссею». Так вот, этот самый Великий Моряк и есть инкарнация великого гомеровского путешественника. Однако, братья Коэн предъявляют Великого Моряка - старым, больным, умирающим. Кстати в отношениях с девушками Льюин Дэвис потихоньку отыгрывает функцию свободного путешественника и отчасти делается похожим на папашу, Великого Моряка. Ведь моряк – это, понятное дело, «женщина в каждом порту». Аутентичный Одиссей Гомера был остер на язык. Эту способность в фильме, пожалуй, перенял сын, Льюин Дэвис. Зато Отец не может теперь вымолвить ни слова. Здесь ещё один ключ для того же самого, впрочем, замочка: миф износился.

Мифы у Коэнов старые, стёртые и усталые. Нуар – сносился. Одиссей вот-вот отдаст концы.          

Огромную роль в картине играют проекции Отца, отождествленные с Властью: сразу несколько стариков, от которых Льюин Дэвис зависит, дразнят Льюина, обещая ему то деньги, то пальто, то бесплатную поездку в Чикаго, то работу, то ночлег. Однако, либо обманывают, либо покушаются на его человеческое или профессиональное достоинство.

Отношения с Властью не складываются!

Вот базовая ситуация. Льюин ещё 8-ми лет от роду записал свою первую виниловую пластиночку, но всё равно, несмотря на влечение к музыке, был вынужден пойти по стопам Отца: плавал торговым моряком, получил лицензию, состоял в профсоюзе.

Я же говорю: эта картина не про «музыкантов», а про людей, абсолютно универсальная история. «Фолк» нужен Коэнам лишь для того, чтобы лишний раз подчеркнуть некую «дохлую», полумёртвую традицию!

В финале фильма нам ненароком покажут Боба Дилана, который приехал в Нью-Йорк как раз в январе 1961-го. Впоследствии именно Дилан станет могильщиком «фолка», тем самым революционером, который самоуничтожится в качестве архаиста, добавив к своей разговорной манере ритмы с электричеством.

Постепенно, год за годом, Льюин учится преодолевать чужую власть. Полицейский на ночной дороге заберёт в участок другого, модного и надменного, полупрезрительно бросив Льюину: «Я не с тобой разговариваю!» Это сделано очень хорошо – точно, но ненавязчиво. Ещё «плюс 100» в заветный блокнотик. Моя солидарность с прошлогодним каннским жюри крепнет с каждым новым абзацем.

Власть больше не разговаривает с Льюином Дэвисом: ни полисмен, ни Отец - этот Великий Моряк, этот Одиссей, который в ответ на музыку Льюина гадит под себя. Льюина больше не берут в плавание, потому что он утратил лицензию. Ему не платят за пластинки. Его разве что удостаивают избиения на заднем дворе, но истязают не слишком сильно, не до смерти и, кажется, даже не до крови.

В полном соответствии с мифом про Одиссея  в фильме Коэнов есть идея пути и есть идея возвращения. Пожалуй, повторенное в финале избиение героя можно трактовать как буквально выраженную «идею возвращения». Остроумно, но не более.

Еще есть кот, этакая идея «абсолютно независимого существа». Кот, дескать, это глубинная внутренняя сущность Льюина. Можно понять и так: Льюин поёт ветхие песенки аграрного происхождения, но при этом его глубинная сущность – это «кот», существо домашнее и теперь уже по преимуществу городское. И вот здесь, дескать, глубинное противоречие главного героя.

Итак, Кот – символ домашнего уюта. Никого и ни к чему не обязывающий Кот противостоит Отцу, властно обрекавшему Льюина на вечные скитания по воде.

Это неплохо, хотя для каннского Гран-при явно недостаточно. «Кот» - слишком инфантильный приём, маскировка чего-то иного, немаловажного.

Что же тогда? В чём смысл этой с виду незамысловатой истории?

Льюин Дэвис, подобно, кстати, милой Фрэнсис из фильма Ноя Баумбаха, на бессознательном уровне не желает Успеха. Пару раз он говорит открытым текстом, мол, живёшь, стараешься, добиваешься и даже становишься, как Отец, знаменитым и властным, но потом-то дело всё равно кончается неподвижностью в постели, беспомощностью на смертном одре: Живёшь, живёшь, вкалываешь, но потом-то всё равно срёшь под себя, - это словно бы из «Старикам здесь не место».

Сама жизнь бьёт Льюина Дэвиса на заднем дворе за песни, за творчество, и он ей совершенно не сопротивляется. То, что эпизод повторен дважды, – это монтажное авторское указание на предрасположенность Льюина к этому кошмару. Его жертвенное служение «песне» не приносит ни денег, ни успеха, но не приносит и слишком больших неприятностей. Этот персонаж выбирает «срединный путь», избегая сильных мифов и слишком «интересного» сюжета.

То ли здесь сарказм в адрес современного массового человека, а то ли простая констатация факта: «все люди из плоти и крови живут так», «острые мифы и сильные обстоятельства – в литературе и в кино».

Все материалы Культпросвета