Показать меню
Дом Пашкова
Сергей Беляков: Катаев бы сейчас всех победил
ИТАР/ТАСС

Сергей Беляков: Катаев бы сейчас всех победил

Автор книги «Гумилев, сын Гумилева» работает над книгой о Валентине Катаеве, брате Петрова — соавтора Ильфа

31 января 2014 Дмитрий Бавильский

В конце прошлого года историк Сергей Беляков стал одним из лауреатов «Большой книги-2013» за биографию своего знаменитого коллеги Льва Гумилёва — «Гумилёв, сын Гумилёва». Однако не только, и даже не столько история привлекает Белякова. Больше он известен как литературный критик. В круг его интересов входят и современные, и советские писатели. Именно последним, часто и незаслуженно забытым, посвящены многие работы Белякова. Один из них — Валентин Катаев. О нём Сергей Беляков собирает материалы для своей новой книги.    

Чем же вас заинтересовал совершенно забытый сегодня Катаев?

— Катаев интересен тем, что был безумно талантлив и талант свой не утратил, даже «продавшись» (но не сдавшись!) советской власти. Жизнь писателя, да и вообще жизнь любого человека, не сводится к политике, к отношениям с властью. Катаев соединил русскую классику XIX века и авангард XX, создал свой стиль. Неслучайно его учителя — Бунин и Маяковский. Он не мог при Бунине, человеке XIX века, произнести даже имя Маяковского, а вот сам их соединил. Ильф и Петров (родной брат Катаева) — это уже исключительно XX век, Катаев — не только XX. Катаева трудно отнести к какому-либо лагерю, группировке в советской литературе.  В то же время Катаев — писатель непонятый (кстати, в значительной степени не понят и Лев Гумилёв).

Недавно пытался перечитывать Катаева и его современника Виктора Шкловского, и у меня не пошёл ни тот, ни другой. Возникло ощущение, в прямом смысле этого слова, «заурядности»,  когда кто-то руководит войсками в отсутствие урядника...

— Я работал в жюри «Русского Букера», читал лучшие современные романы. Всего их было 82, из них для лонг-листа отобрали 24, а можно было отобрать и 26 или 28. 26–28 интересных, талантливо написанных книг. Их авторы вряд ли думали о цензуре, их свобода ограничена сейчас только рамками УК. Но вот после них я решил перечитать «Юношеский роман», не самую известную вещь Катаева. Но как же хорошо этот роман написан! И читать  намного интереснее, чем книги наших современных писателей. Катаев бы сейчас всех победил и взял «Русский Букер».

1950 г.  Писатели: Шалва Дадиани, Михаил Исаковский, Илья Эренбург и Валентин Катаев. РИА Новости

По-моему, современной русской литературе не хватает героя. Так пускай история литературы придёт ей на помощь. Я в первую очередь историк. А задача историка — рассказать, что было на самом деле. Ничего не выдумывая и как можно меньше домысливая.

Оговорка, что вы историк, многое объясняет. Теперь понятно, почему вам интересен исторически неоднозначный Катаев. Значит ли это, что культура советского периода для вас не потеряла актуальности, и её не следует списывать в утиль?

— Я отвечаю на этот вопрос, а по телевизору идёт фильм «Покровские ворота». Кино, что ни говори, стопроцентно советское. И его по-прежнему смотрят миллионы.

Советского Союза нет, и надеюсь, он не возродится, но советское прошлое никуда не ушло.

За последние сто лет в России два раза пытались отказаться от прошлого и начать всё заново. Сначала — после 1917-го. Большевики строили новый мир, разрушая старое.

«Россия — бывшее название страны, на территории которой образовался Союз Советских Социалистических Республик», — писали авторы Малой Советской Энциклопедии. Но вскоре стало ясно, что вовсе отказаться от прошлого нельзя.

Тогда постепенно, шаг за шагом, начали возвращаться к старым героям и мифам. Без них и пушки не стреляли, и танки ломались, и красноармейцы воевать не желали. Вторая попытка начать заново — после 1991-го. И снова ничего не получилось. И это хорошо.

Но есть же  предметы, тупо устаревшие, типа керосинки или пейджера. Их тоже следует холить и лелеять? Время от времени мне приходится читать литературоведческие книги советского производства. Чтение их крайне затруднено пустопорожней риторикой. Кино, может быть, и не устарело, так как связано с видимыми образами, но  литература-то завязана на образ мышления, который, как мне кажется, меняется…

— Так я с этим не спорю. Мне тоже приходилось сталкиваться с потрясающим пустословием советской литературной критики и литературоведения. Многое в той эпохе представляет интерес только для любителей древностей.

Но сравнение с пейджером и керосинкой, на мой взгляд, неточно. Технологии развиваются прогрессивно, но есть ли прогресс в культуре?

Есть постоянные изменения, но изменения необязательно прогрессивны. Движение, но не развитие от простого к сложному, от примитивного к совершенному.

Однажды я пролистывал старые, 1968–1969 гг., номера «Нового мира». Пролистывал ради несколько строчек. Я нашёл всё, что нужно, а до закрытия библиотеки оставалось ещё часа полтора. Я решил просто почитать хоть один старый, времён Твардовского, журнал. И чтение оказалось преувлекательным.

Даже очерк о ловле сёмги на Печоре был написан так хорошо, что я не пожалел о потраченном времени. Современным авторам и редакторам можно поучиться. Я просто позавидовал профессионализму Твардовского и его коллег.

В искусстве прогресса нет, это общее место. Но есть изменение оптики, которое позволяет замечать то, что раньше не было видно (известный текст Гершензона о картинах в «Повестях Белкина», которых раньше просто не замечали). Беллетристика (а Катаев беллетрист) — продукт ещё более скоропортящийся, нежели кино. И «Алмазный мой венец» мы читали только из-за отсутствия нормальных мемуаров о главных фигурантах Серебряного века.

— Я не согласен с таким категорическим тоном. Мы говорим не о математических теоремах, которые можно доказать. Я читал «Алмазный мой венец» вовсе не ради новых сведений о Есенине или Маяковском, да и «Венцом» поздняя проза Катаева не ограничивается. «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», на мой взгляд, ещё лучше. А там ведь ничего сенсационного нет. Жизнь русской интеллигентной семьи в Одессе. Но как это написано! Катаев — как раз художник, создающий удивительно яркие зрительные образы. Я не одинок. Мне недавно понравилось замечание Дмитрия Быкова: он признался, что из «Кладбища в Скулянах» лучше всего помнит чашку чая с ромом: «Чашку, которой он так и не выпил, — его, вольноопределяющегося, выгнали из буфета, где пить имели право одни офицеры». А рассказ «Отец» — в русской литературе вообще  удивительный, если не уникальный. Кто так написал о чувстве вины перед отцом?

Впрочем, дело не в теме, конечно. Ещё Трифонов говорил, что сначала самым главным в творчестве писателя ему казалась тема, позднее — форма, а потом он понял, что важнее всего — взгляд. А взгляд у Катаева совершенно своеобразный, хищный (неслучайно он ученик Бунина). Вот я и говорю, что Катаев не прочитан.

Я согласен с тем, что новая эпоха меняет оптику читателя, но из этого не следует, будто перед нами беллетристика. Корней Чуковский впервые прочитал «Анну Каренину» как современный роман. В 1920-м перечитал, и книга показалась ему «старинной». В 1920-м, в голодном Петрограде, «Анна Каренина» была уже «произведением древней культуры». Ну и что из этого? Что потерял бессмертный роман?

Более того, даже формулировка «советский писатель» не совсем подходит к Катаеву. Не зря же сейчас литературовед Олег Кудрин пишет книгу «Белогвардеец Катаев». Фрагмент её напечатан «Вопросами литературы». Я там мало с чем согласен, но сама возможность такой постановки вопроса вновь подтверждает сложность, многомерность этого писателя.

Все материалы Культпросвета