Показать меню
Дом Пашкова
Моя родина — Луна

Моя родина — Луна

Письма Андрея Платонова к жене

4 февраля 2014

Можно сказать и так, лучшие письма Платонова обращены к жене. В сборник, выпущенный в конце года издательством «АСТ», вошли не только они. Всего их 350 — тех писем, что сохранны, доступны и впервые собраны в книгу. Самый, пожалуй, гениальный русский писатель ХХ века лишь недавно обзавёлся собранием сочинений, а вот теперь, пару лет спустя, томиком писем. Как говорят составители, «предварительным», поскольку еще не все архивы Лубянки раскрыты. Книга построена хронологически, однако, сюжет её развивается так, будто его специально выстраивали, заботясь о законах драматургии. Начинается книга ворохом коротеньких, адресованных начинающим авторам, не писем — записочек, которые Андрей Платонов публиковал в воронежской газете. Затем появляются послания в издательства и письма к невесте, к Марии. С ними соседствуют «официальные» депеши литературному и партийному начальству, рабочие сводки-донесения в Наркомат земледелия РСФСР.

Подборку предваряет замечательное эссе Натальи Корниенко, где неожиданны и точны параллели с письмами Пушкина, а завершает — повесть Платонова «Однажды любившие», в основу которой положены реальные письма жене 1925 года. Мы еще вернемся к ним. Но пока - вот одно, первое письмо к будущей жене, Марии Александровне Кашинцевой, признание в любви, отправленное из Воронежа в 1921 году. С небольшими изменениями оно вошло в «Чевенгур» в качестве письма персонажа Александра Дванова. Сравните сами.

 

 

Мария.

Я не смог бы высказать Вам всего, что хочу, я не умею говорить, и мне бесконечно трудно рассказать о самом глубоком и сокровенном, что во мне есть. Поэтому

я прошу прощения, что пишу, а не говорю (писать как-то несуразно).

Простите меня за всё и послушайте меня. Мария, я Вас смертельно люблю. Во мне не любовь, а больше любви чувство к Вам. Восемь дней моё сердце в смертельной судороге. Я чувствую, как оно вспухает во мне и давит душу.

Я живу в каком-то склепе, и моя жизнь почти равна смерти.

Днём я лежу в поле в овраге, под вечер прихожу в город и иду к Вам. А у Вас я как-то весь опустошаюсь, во мне всё стихает, я говорю великие глупости, я весь болею и хожу почти без сознания. Сколько раз я хотел Вам сказать, что ведь я не такой, какого Вы немного знаете, я совсем иной.

Лунное тихое пламя выжигает из меня жизнь1.У меня никого нет, некуда пойти, и никто не поймёт меня. Моя родина — луна. Я теперь не могу равнодушно смотреть, как стоит дерево, как идёт дождь. Через Вас я люблю всё больше и больше мир, звёзды приводят меня в трепет, а когда я с Вами, я как мёртвый, я холодею и успокаиваюсь. И как мне ни хочется с Вами говорить, только безмолвие или простые детские слова должны быть между нами.

Мария, Вы та самая, о которой я одиннадцати лет написал поэму2, Вы та самая победительница вселенной.

Я знал Вас всегда. Вы сказали раз, что во мне много жестокости, а во мне много боли. Я и раньше всё сильнее и страшнее чувствовал нестерпимую красоту мира. Вы же конец всего. Вы моя смерть и моё вечное воскресение.

Может, я говорю пошло и глупо, но во мне поёт музыка, и мне больно и хорошо.

Я ничего от Вас не прошу, я Вам всё отдаю. Никогда я не притронусь к Вам, если Вы сами не захотите. Я грубый дикарь, это мне говорили и товарищи мои. Но я вырос в грязи и работе, узнал всё, что знают люди, аристократия мысли и искусства3.

Это пишу без Жоржа4. Он относится к Вам по-иному, гораздо легче, и преодолеет Вас. Это он сам говорит. Во мне же сердце ходит всё туже и туже. Когда я шёл к Вам один, то лежал на бугре перед этим и плакал. Вы не знаете, наверное, что такое судороги сердца. Первый раз я узнал это, когда нашёл в больничном сарае мёртвую сестру5. Она лежала вечером на полу. Было тепло и тихо, и я прилёг с ней рядом и сказал ей что-то. Она лежала, замолкшая и кроткая, но не мёртвая. Вы сестра моя, но безмерно дороже её. Все силы затихли во мне, и я не могу передать словом, что дышит и волнуется сейчас во мне. Раньше я мог бы сделать это.

Я не знаю ваши отношения к Жоржу. Вы давно знакомы. И во мне есть тревога, что я мешаю Вам, врезался клином и накалил атмосферу, мешаю искренности и простоте. Скажите мне про это. Я бы сразу разрубил этот узел, но боюсь сделать больно Вам и Жоржу6.

Не жалости и не снисхождения я хочу, а Вас и Ваше свободное чувство.

Переполняется во мне душа и не могу больше говорить. Поймите моё молчание, далёкая Мария, поймите мою смертную тоску и неимоверную любовь. Только теперь я родился.

Есть мир, который создал когда-то я. Людям будет хорошо там жить, но я ушёл бы и оттуда. У меня голова болит. Ночью я сочинил поэму, но для Вас надо изменить мир. Простите меня, Мария, и ответьте сегодня, сейчас. Я не могу ждать и жить, я задыхаюсь, и во мне лопается сердце. Я Вас смертельно люблю.

Примите меня или отвергните, как скажет Вам Ваша свободная душа.

Я Вас смертельно люблю.

Я не убью себя, а умру без Вас, у меня всё растет и растёт сердце7.

Андрей Платонов.

 

_____________________________________________

 

Примечания

 

1. Любовная «лунная» тематика письма, не без влияния знакомства в 1921 г. с книгами В. Розанова («Опавшие листья», «Люди лунного света» и др.), запечатлелась в опубликованных стихах и рассказах 1921 г., а также в неопубликованной поэме в прозе «Невозможное»

(1921) в образе влюблённого в Марию героя: «Но больше света и звёзд он любил луну — этот тихий, сокровенный и вещий свет. <...> Луна делала его лучшим и безумным. В такие минуты он постигал и видел всё». (Сочинения I (1), с. 191.)

 

2. Детские стихи Платонова не сохранились.

 

3. Использована образная антитеза жизни — культуры из полемической статьи Платонова 1920 г. «Ответ редакции «Трудовой армии» по поводу моего рассказа «Чульдик и Епишка», ср.: «Мы растём из земли, из всех её нечистот, и всё, что есть на земле, есть и на нас. <...> мы упорно идём из грязи». (см. с. 80 наст. изд.)

 

4. Жорж — Малюченко Георгий Степанович — активный участник культурной жизни Воронежа начала 1920-х гг., один из поклонников Марии Кашинцевой. По воспоминаниям Валентины Александровны Кашинцевой-Трошкиной, именно Малюченко познакомил Платонова с её старшей сестрой. (Советский музей. 1991. № 1, с. 39.)

 

5. Младшая сестра Платонова Надя Климентова умерла летом 1920 г., отравилась грибами в детском лагере.

 

6. В фонде Платонова ОР ИМЛИ сохранились записки участников этого любовного треугольника:

 

Послания Малюченко и Платонова Марии Александровне на странице из школьной тетради:

«Муся, что бы ни было, полагайтесь на меня. Я Вам нужен и Вам помогу. На себя я надеваю маску и умираю, чтоб вновь воскреснуть. Георгий Степанович, он же Жорж.

P. S. Какой был чудесный, единственный страшно нужный план.

И он мог удаться. Но... по нём я ношу настоящий траур. Восполню всё. Напишите мне».

На обороте — записка Платонова:

«Мария. Я люблю теперь Жоржа больше себя, полюбите и Вы его больше меня, если я видел правду. Андрей. Ответьте сейчас и тут напишите» (ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 73).

Ответ Муси — отсутствует.

 

Записка Платонова к Малюченко (фрагмент листа):

«Жорж! Я остаюсь. Не протестуй! Я выясню всё и за тебя, и за себя.

Мне больше нестерпимо. Будет сразу лучше и тебе, и мне. А.

Разрубим узел сразу, чем без конца томиться». (ИМЛИ, ф. 629, оп. 3,

ед. хр. 31, л. 1.)

 

7. Данное письмо послужило источником текста письма Дванова к Софье Александровне Крашениной в повести «Строители страны»; ср.:

«Софья Александровна! Я не смог бы высказать Вам всего, что хочу, я не умею говорить, и мне трудно рассказывать о самом глубоком и сокровенном, что во мне есть. Поэтому я прошу прощения, что пишу, а не говорю (писать как-то несоответственно).

Простите меня за всё и послушайте меня. Софья Александровна, я Вас смертельно люблю. Во мне не любовь, а больше любви чувство к Вам. Целый день моё сердце в смертельной судороге. Я чувствую, как оно вспухает во мне и давит душу. Я живу в каком-то склепе, и моя жизнь почти равна смерти. Я весь болею и хожу почти без сознания. Мне хочется Вам сказать, что ведь я не такой, какого Вы немного знаете, я совсем иной.

Лунное тихое пламя выжигает из меня жизнь. У меня никого нет, некуда пойти, и никто не поймёт меня. Моя родина — луна. Я теперь не могу равнодушно смотреть, как стоит дерево, как двигается ветер. А через Вас я мог бы больше полюбить мир, и новые звёзды наводнили бы небо над Вами. И почему-то мне не хочется с Вами говорить и видеться — только безмолвие или простые детские слова должны быть между нами.

Софья Александровна, которую я одиннадцать лет видел во сне, вы та самая победительница вселенной силою одного обаяния. Я знал Вас всегда. Вы думаете, что во мне много жестокости, а во мне много боли. Я и раньше всё сильнее и страшнее чувствовал нестерпимую и скромную красоту мира. Вы же конец всего. Вы моя смерть и моё вечное воскресение. Может, я говорю пошло и глупо, но во мне поёт музыка и мне больно и хорошо. Я ничего от Вас не прошу, я Вам всё отдаю. Никогда я не притронусь к Вам, если вы сами не захотите. Я грубый дикарь, это мне говорили и товарищи мои. Но я вырос в грязи и работе, узнал всё, что знают люди, — мне ничто не чуждо, что имеет человеческую мысль.

Это я пишу без Геннадия. Он относится к Вам по-иному, гораздо легче, и преодолеет Вас. Это он сам говорит. Во мне же сердце ходит всё туже и туже. Когда-то в детстве я лежал в поле на бугре и плакал от обожания природы. Я тогда начал читать книги, но моё понимание их было своё. И я вырыл пещерку в овраге, чтобы думать как Будда. Вы не знаете, наверное, что такое судороги сердца. Первый раз я узнал это, когда нашёл в больничном сарае мёртвую сестру.

Она лежала вечером на полу. Было тепло и тихо, и я прилег с ней рядом и сказал ей что-то. Она лежала, замолкшая и кроткая, но не мёртвая. Вы сестра моя, но безмерно дороже её. Все силы затихли во мне, и я не могу передать словом, что дышит и волнуется сейчас во мне. Раньше я мог сделать это.

Я не знаю Ваши отношения к Геннадию. Вы давно знакомы. И во мне есть тревога, что я мешаю Вам, врезался клином и, может, накалил атмосферу, мешаю искренности и простоте. Скажите мне про это. Я бы сразу разрубил этот узел, но боюсь сделать больно вам и Геннадию. Не жалости и снисхождения я хочу, а вас и ваше свободное чувство.

Переполняется во мне душа, и не могу больше говорить. Поймите моё молчание, далёкая Софья Александровна, поймите мою смертную тоску и неимоверную любовь. Только теперь я родился.

Не смейтесь над словами — их слабость объясняется силой моей любви.

Есть мир, который создал когда-то я в своих живых мыслях. Людям будет хорошо там жить, но я ушёл бы и оттуда. Я много думаю, но для Вас надо изменить мир. Простите меня, Софья Александровна, и ответьте мне сегодня или сейчас. Я не могу ждать и жить: я задыхаюсь, и во мне лопается сердце. Я Вас смертельно люблю. Примите меня или отвергните, как скажет Вам Ваша свободная душа.

Я Вас смертельно люблю. Я не убью себя, а умру без вас, у меня всё растёт и растёт сердце и навсегда закатывается сознание. Александр Дванов». (Платонов А. Чевенгур. Автограф //ИМЛИ, ф. 629, оп. 1, ед. хр. 14, л. 24–267.)

 

Публикуется с любезного разрешения издательства АСТ

См. также
Все материалы Культпросвета