Показать меню
Театр
Зачем и кому это нужно

Зачем и кому это нужно

«Ромео и Джульетта» в Ясной Поляне, видео-«Иоланта» в Мариинке, мерцание золотой запятой и другие приключения оперы

16 декабря 2013 Вячеслав Курицын

Тридцать или сорок бокалов из-под шампанского в пустом фойе сельского ДК. На круглых высоких столиках ― узкие высокие бокалы. Ветер теребит занавеску. Окно открыто, марево: это сценка из последнего лета. Не часто, думаю я, это фойе видит такую картину. Буфета в ДК нет, а если когда и был, то вряд ли в его репертуаре главенствовало шампанское.

В зале на экране идёт запись «Ромео и Джульетты» Гуно, спектакля Зальцбургского фестиваля 2008 года. Джульетту поёт Нино Мачаидзе, Ромео ― Роландо Вильясон, отца Лоренцо ― Михаил Петренко. Публики человек сто. Работники толстовского заповедника (которому, собственно, и принадлежит ныне ДК; сама деревня его не смогла бы содержать). Участники традиционного летнего фестиваля «Сад гениев», в рамках которого крутят зальцбургскую запись (первая трансляция оперы на экране в истории Тульской губернии). Щепотка журналистов. И те сорок человек, что купили билеты. Приехали из Тулы, из окрестных сёл. Их число выдаёт количество бокалов: шампанское прилагалось к билету. Это верное решение. Зритель ощущает, что приникает к чему-то Иному. Кроме того, билет стоил триста рублей, что вовсе не мало для русской провинции, да и иной спектакль Большого театра можно живьём услышать за эти деньги. При такой цене шампанский бонус становится логичным вдвойне.

В России, кстати, немногим меньше ста Ясных Полян ― хуторов, деревень, сёл и посёлков. На Украине 18 штук таких Полян, есть они в Белоруссии, в Молдавии, в Казахстане. Это так, сноска на полях.

«Я видел ограниченный сегмент зала, но наблюдал и блеск в девичьих глазах, и вперившегося в экран мальчишку лет семи, и вникающих прямо подростков», ― написал я в письме товарищу, и всё это было правдой. Подростки притихли в первом ряду, блеск я поймал в глазах сразу двух юных граций, а мальчишка сидел за мной, наискосок, удобно подглядывать, а чего же не подглядывать, почему не представить себя им или его собой… мне ведь тоже было семь лет… парень, короче, от зрелища не отрывался. И в глазах его не то что чувство, не то что понимание, не то что вдохновение, а какая-то, что ли, мерцающая запятая… обещающая продолжение. Ибо запятая означает, что сказано и сделано ещё не всё.

Он с мамой (туляки, как выяснилось) покинул зал через полтора часа. Мама сожалела, что не удастся дослушать, но трудно ребёнку 165 минут одним куском. Не лучше ли короткое показать, есть и короткие оперы… вот Мариинка, скажем, записала на видео свою «Иоланту» с Нетребко и крутит на новой сцене. Тоже, кстати, нестандартный ход: киноопера не в кинотеатре, как это сейчас ― бывает и хорошая мода! ― модно, а прямо в опере. И там всех чудес на полтора часа как раз ― на один мощный глоток. Но, конечно, не любая запись доступна, а хотелось для яснополянцев что-нибудь знаковое, знаменитое…

 
Литография Эдуарда Риу (1833-1900), сценография оперы "Ромео и Джульетта"

«Ромео и Джульетта» ― вывеска, конечно, из самых лакомых. Словом, есть тут, о чём подумать. Это всё технические вопросы: как удобнее высекать важную запятую.

Главное ― высекать.

Ради этой запятой я готов многое оставить за скобками. То, например, что вся сцена происходит в разваливающейся стране с озлобленным населением, в которой вот-вот запретят именно что и Шекспира (спектакль «Сон в летнюю ночь» в театре Станиславского и Немировича-Данченко группа сумасшедших обвинила в педофилии, да и Джульетте, по пьесе, нет четырнадцати). Ладно в стране ― на континенте, на который валится полумесяц (в грядущей исламской Европе оперы, поди, и не будет, как не было её, скажем, в Ашхабаде при Туркменбаши). В мире, где ежедневно совершаются десятки терактов, в которых гибнут по определению случайные люди ― в частности, из числа возвращающихся из оперы.

То еще оставить за скобками, что опера как феномен вообще существует за чужой счёт. Её спонсир(овали)уют короли, обирающие народ, правительства, обирающие народ, капиталисты, обирающие народ. Или как раз от этого факта абстрагироваться не следует? Напротив, следует указать на него как на особый способ поддерживать в мире динамическое равновесие?

Тысячи, наверное, томов написаны о социальной роли искусства: я их не читал. Вот один мой друг четыре года обильно окормлял один из регионов РФ контемпорари-артом. Понаоткрывал за счёт бюджета форточек, через которые на территорию сыпались как инсталляции и симулякры. Рисовал губернатору схему: чем больше креатива на улицах и в музее, тем больше активных содержательных граждан останутся в регионе, а не рванут в Москву. А наличие содержательных граждан ― явный бонус для экономики. Я легкомысленно добавлял: а если и не будет бонуса для экономики, хотя бы несколько мальчишек и девчонок прикоснутся к прекрасному, и души их встрепенутся (если кого возмутило сравнение высокой оперы со скоморошьим актуальным искусством, уточню, что роднит их как минимум стремление к автономной логике, к радикальной инакости, прочь от скучного «здравого смысла»). В тех случаях, когда я легкомысленно добавлял это публично, друг мой сердился: спрячь-де своё мнение подальше от губернаторских ушей. Начальство волнует судьба региона, а не дюжины мальчиков-девочек. Ну да. Но меня-то волнует судьба этой вот дюжины. Удачно высказался на сей счёт в нобелевской лекции стихотворец Бродский: «Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно».

Тут важно, конечно, что дюжина эта ― не трамвай. Или если трамвай, то резиновый. Количество мест не ограничено. Почувствовать, что тебя укусила в сердце золотая запятая, может всякий или почти всякий. А дальше интересно, как обойдется он с этой запятой. Её можно конвертировать в чувство, в свою песню, в широкоформатные цветные сны. То есть прямо здесь, на этом свете, не распихивая заначек по ящикам, сделать жизнь чуть теплее и ярче. А есть ведь ещё и Другой Свет. И высокое искусство ― причём не так важно, создаешь ты его сам или входит оно в тебя жаркой инъекцией ― готовит душу к посмертным прогулкам.

Задача рубрики «Опера-плюс», первый текст которого вы читаете, ― расширение круга охотников за золотыми запятыми, а также общение с теми, кто, подобно мне, не являясь музыкантом-профессионалом, не мыслит своей жизни без сорвавшейся с провода ноты, входящей клином в озеро мозга. Простите мне один раз столь вычурную метафору, следующие записи дневника будут посвящены подробной её расшифровке.

Я буду говорить о судьбах композиторов и страстях их героев, о необыкновенных приключениях спектаклей и нотных рукописей, о сожжённых фотографиях, о надуманных привидениях, которые являлись Вагнеру, и о реальных демонах, щипавших Прокофьева, о далеких путешествиях (Бах шёл пешком к Букстехуде месяц), о том, как далеки друг от друга люди, живущие в одной коммуналке (я люблю рассказать анекдот, как прошлой осенью популярный современный художник не понял, что звуки, мешающие перформансу, были «музыкой оперы» успешного современного композитора, а не посторонними «шумами»), о том, как музыка, напротив, способна соединить, наладить диалог, о том, на каком языке вообще обсуждать эфирные материи (будет немало экскурсов в историю оперной критики), о шкатулке с дерьмом, переданной на сцену Большого постылому солисту (реальный эпизод), и о стакане холерной воды, выпитой на Невском Чайковским (мифологический эпизод), о том, как трактовка образа Бориса Годунова зависит от событий в Кремле, а трактовка образа Виолетты ― от событий в гостиной примадонны. Надеюсь, это будет интересно и тем из вас, кто не отличает бекар от бемоля: вокруг оперы, рядом с ней, за её плечом сгущается множество «общечеловеческих» тем.

Я не уйду от беседы о так называемом «процессе», как минимум буду информировать вас обо всех важнейших оперных событиях на территории России, но главный мой интерес ― не процесс, а оперный космос, хотя и отражённый, безусловно, в зеркалах современности. Я надеюсь встретиться здесь со своими старыми читателями, но сама тема неизбежно привлечёт новых, которым я должен предъявить верительные грамоты. Я сочинил в своей жизни больше дюжины книжек, чисто художественных и посвященных анализу текстов, но всё это не имело никакого отношения к музыке. У меня нет музыкального образования, я не играю даже на фортепиано, и долгие годы окружающие были уверены, что у меня нет ни малейшего слуха. Опера для меня оставалась предметом отвлеченной, но страстной любви, жар которой на протяжении последних пятнадцати лет только разгорался. «После пятнадцати лет любви можно и жениться», ― сказал мне композитор Ф., которому я поведал о проекте этого дневника. «Жениться», может, ещё и рано, но вынести на ваш строгий суд накопившиеся мысли, эмоции и знания ― ну, вроде, уже можно.

Все материалы Культпросвета