Показать меню
Работа в темноте
На съемках фильма "Трудно быть богом". ИТАР-ТАСС

"Трудно быть богом", напоследок

Шихарда кавда! Миногам, нуффан, арканар. Румата, румата, румата. Вычура, вычура, вычура. Втридорога, втридорога, втридорога!

25 марта 2014 Игорь Манцов

 

В той мере, в какой «Трудно быть богом» ― причитание и заговор, это настоящее кино.

Имею в виду характеристику, которую ещё в 1908 году выдал литературный критик Корней Чуковский:

«Кинематограф тоже есть песня, былина, сказка, причитание, заговор».

Внешне жизнеподобное и стихийное, искусство кино основывается на устойчивых формулах древнего, архаического происхождения, свобода кинорежиссера ограничена поэтому самыми массовыми представлениями.

Это лишь кажется, что режиссер произвольно сочиняет. На самом деле ― идёт на поводу. Ведь чем больше массовый зритель «угадывает», тем больше радуется, тем чаще и охотнее платит.

Причитание и заговор ― это веления коллективного разума и чаяния коллективной души, которые через фильм транслируются: бедняк ― разбогатеет, разлучённые любовники ― преодолеют преграды, благородный супергерой ― накажет пошлых негодяев…

Но Алексей Герман, кажется, всегда стремился к тому, чтобы массе досадить, обманув её ожидания самым обидным образом. Например, народных любимцев Гурченко, Никулина и Миронова назначал на роли самые неподходящие, народ разочаровывающие.

Чем дальше, тем больше Герман культивировал в своем кино рассеянное внимание, расфокусированное зрение. В фильме «Мой друг Иван Лапшин» ни криминальная линия, ни мелодраматическая, ни нравоописательная, ни даже антитоталитарная до конца не выдерживаются: мерцают, вытесняют друг друга, теряют значимость - профанируются. Со времён перестроечной премьеры картины в этом усматривают великое открытие. Мне же всегда казалось, что основной побудительный мотив автора ― сделать всё назло массовым ожиданиям.

Для того чтобы отсечь зрителей чужих, падких до грошовых сюжетов.

Но почему «Трудно быть богом» всё-таки «причитание и заговор»? Кто здесь причитает голосит? Кого заговаривает? Какому богу молится и чего себе выпрашивает?

И как я это всё смотрел и как скоро перестал скучать?

Перестал, едва припомнил формулу из статьи Александра Блока, поразившую и выученную в подростковом возрасте:

…Для отогнания русалок есть заповедные слова и странные колдовские песни, состоящие из непонятных слов:

Ау, ау, шихарда кавда!
Шивда, вноза, мотта, миногам,
Калаиди, инди, якуташма биташ,
Окутоми ми нуффан, зидима...

 

 

На «Трудно быть богом» ложится исключительно:

... Шихарда кавда! Шивда, вноза, мотта, миногам,

Нуффан, Арканар, Румата, Румата, Румата...

Вот несильно зашифрованное содержание «причитания» под названием «Трудно быть богом»:

всюду чернь, всюду грязь...

А вот и соответствующий заговор «на отгнание грязи»:

Пускай все грамотные, наконец-то, увидят,

насколько же повсюду чернь,

и до какой же степени повсюду грязь.

Чур меня, чернь и грязь!

Это пока не оценка, а наблюдение. Автор ― и это видно ― сильно недоволен тем, что человек есть «чернь», что он ничтожен, без остатка растворён в бытовой и смысловой грязи, точнее - в бессмыслице. И поэтому автор словно бы колдует над нашей неприличной реальностью:

«Для отогнания черни есть заповедные слова и странные колдовские песни…»

В кадре много, очень много мелкой моторики, и в тесном экранном пространстве персонажи, вроде бы разные, но почему-то плохо различимые, ведут себя подобно участникам обрядовых плясок.

Все вместе они словно образуют коллективное тело плакальщицы. Так бывает на тяжёлых, искренних похоронах: даже и равнодушные, случайные гости включаются в общий хоровод скорби, а всякое отвлечённое слово превращается в нечто гибельное.

Безвыходность и обречённость лишь усугубляется тем, что автор упорно не желает фокусироваться на конкретных событиях. В какой-то момент это нежелание сосредоточиться настораживает. За этим будто бы мерцает инфантильность сознания. Камера виртуозна, ритмы ее прихотливого, безостановочного движения завораживают. Камера внимательна к каждому чиху - буквально обрачивается на резкий звук. В голову приходит мысль о погремушке, которой автор изобретательно потряхивает, чтобы зрители, не дай бог, не заскучали.

Фильм мог бы длиться и четыре часа, и десять: уверен, однородного материала отсняли достаточно. Никакого перехода в новое качество не происходит. Правда, вызревает тайная надежда, что такой переход должен произойти в самой реальности. Заклинают поэтому реальность: «Чернь и грязь задолбали».

Если подавить чернь с её притязаниями, грязь исчезнет сама собой. Вижу в этом предельно ангажированное, классовое высказывание.

«Назначение заговоров, как и обрядовой поэзии, заключалось в магическом воздействии на природу. Даже точная наука убедилась в практической применимости заклинаний, после того как был открыт факт внушения. Заклинатель всю силу свою сосредоточивает на желании, становится как бы воплощением воли…»

Это ― есть. Воля недюжинная. Один раз я видел Алексея Юрьевича Германа с очень близкого расстояния и был изумлён силой глаз. Это был биологически мощный человек, умевший и внушать, и настаивать, ― гипнотизёр.

В фольклорных жанрах (причитаниях, заговорах, колядках) «тот свет» прямо противопоставлен земному миру. Государство Арканар на далёкой планете моделирует «тот свет», практически - Ад. А где-то якобы есть планета Земля, где всё типа по-человечески.

Так вот «кто» говорит-заговаривает! Фильм представляет точку зрения людей с интересным прошлым, со своего рода памятью о золотом веке. Такое прошлое обеспечивается семьёй, семейным преданием. У меня, к примеру, никакого «интересного» семейного предания нет, и мне поэтому никакую нормальную, отличную от окружающего будто бы кошмара «планету» вообразить не удаётся.

 

 

Мне некуда отсюда податься и некуда психологически эмигрировать, ибо нет комфортных семейных мифов. Я благодарно принимаю своё советское прошлое ― хотя бы потому, что в моём пространстве памяти ему нет альтернативы. И так у большинства.

Это снова не оценка, а наблюдение. Сама топография мышления, разделяющая мир на "ад" и "норму" мне и, повторюсь, большинству ― чужда.

Мой Арканар это и есть Земля. Но для человека с интересным прошлым и с семейным преданием Земля, то есть истинная родина, отлична от мира повседневной грязи, и эта родина ― нечто вроде диссидентской кухни.

Какая тоска: им приходится жить среди нас, средь так называемой черни.

«Чернь» не следует путать с пресловутыми Чёрными, по Стругацким, приходящим вслед Серым. Чернь это Серые и есть. Тогда кто же тут подразумевается под Чёрными? Ведь многим показалось, что картина полнится социально-политическими аллюзиями и энергиями.

Так вот - с Серыми и Чёрными в картине путаница, если не чепуха. Хлёстко и по существу высказался Михаил Трофименков: «Их (братьев Стругацких. ― И.М.) философскую мудрость принято подтверждать одной фразой, которую повторял и Герман: «После Серых всегда приходят Чёрные». В книге Чёрное братство свергало Серое, относительно повышая градус изуверства. Но хлесткая фраза бессмысленна при соотнесении с историческим опытом. Если Чёрные, что логично предположить, это нацисты, то Серые — кто? «Прогнившая буржуазная демократия»? Только такой ответ как-то согласуется с образом мыслей ранних Стругацких, но никак не с пафосом Германа».

Любопытно, что Западу, который сориентирован в будущее и психологически пребывает в настоящем времени, не интересны предания советских аристократов. Отсюда катастрофа «Хрусталёва» в Канне, которую Алексей Герман, кажется, так и не принял, не понял.

В перестройку с Алексеем Германом случилась форменная беда. Ближний круг ― семья, друзья дома и восхищённые критики ― после «Лапшина» выбрали его в лидеры либерально-художественного лагеря. Германа, и это очевидно даже неосведомлённому наблюдателю, стали убеждать в миссии, в предназначении, в нечеловеческом таланте. Режиссёр надолго перестал снимать, хотя вроде бы наступила свобода.

Кстати, в конце 80-х возглавил на «Ленфильме» творческое объединение, где удалось сделать несколько по-настоящему экспериментальных картин. Думаю, прорвавшиеся в тот момент на большой экран ленинградские некрореалисты сильно на Германа повлияли.

Герману явно хотелось убежать от массового зрителя, от массового человека. В то же время хотелось, чтобы широко смотрели, и чтобы слава с признанием никуда не девались. «Трудно быть богом» самым невероятным образом сочетает поэтому декоративный мир кошеверовской «Золушки» с некрореалистической поэтикой режиссера конца 80-х - начала 90-х годов Евгения Юфита!

В перестройку Алексей Герман и Кира Муратова находились на сходных позициях. Что их сближало? Фильмы, снятые с советской полки, которые внезапно многих удивили. Очевидный человеческий и художественный дар. Недостаточная реализация в прошлом. Много ожиданий и авансов.

И что же? Муратова, не смутившись и не возгордившись, начинает методично делать одну картину за другой. Иногда проваливается, иногда делает сумасшедшие открытия. Её, кажется, ни статус, ни признание не волнуют. Абсолютная внутренняя свобода! Или дело в том, что она женщина? Притом лёгкая и не падкая на лесть с похвалою. Или же отечественному художнику полезно жить, что называется, в ссылке, в удалённой местности, вроде Одессы, подальше от подпевал, прилипал и соблазнов?

Алексей Герман попытался работать наверняка. А искусство это же не «наверняка», это, наоборот, риск! Второе его постсоветское кино выходит поэтому через много-много лет и после смерти. Друзья, родственники и поклонники, буквально принуждая его быть богом, прицепили к Алексею Юрьевичу Герману непомерный груз собственных ожиданий с надеждами, во многом обессилив незаурядного человека. Страшную усталость вызывают эти гири, висевшие на режиссере до последнего часа.

В картине «Трудно быть богом» очень много усталости и обиды. На мир и на чернь. Продуктивнее было бы обидеться на ближний круг. В фильмах Германа, чем дальше, тем больше проявлялось усталое недовольство тварной природой человека. В «Хрусталёве» и «Трудно быть богом» оно приобретает тотальный характер. До такой степени, что автор не делает исключения даже для протагонистов! В первом случае главного героя по-садистски и вдобавок под пристально безжалостным взглядом кинокамеры насилуют уголовники. Во втором - Леониду Ярмольнику в образе Руматы предписана гримаса усталой, но высокомерной брезгливости. 

Герман очевидным образом соревновался с Тарковским. После смерти безусловно гениального Андрея Арсеньевича преемником назначили Алексея Юрьевича.  У Тарковского в «Солярисе» и в «Сталкере» классический мотив пути заканчивается возвращением героя домой. В первом случае  - объятием с отцом, во втором ― сталкер и сам отец. Это ключевые вещи! Не просто «штришок» к сюжету, но действие закона, если угодно - закона мироздания. Вообще, путь ― это наиболее, пожалуй, универсальный сюжет. В момент кризиса человек покидает обеспечивающий безопасность отцовский дом, где правила игры понятны, он пересекает границу опасного Нижнего Мира, претерпевает там испытания и возвращается домой с новым опытом.

В «Трудно быть богом» нет фигуры отца и нет возвращения домой, зато много грязи.

 

 

Вся картина ― мелкая моторика в грязи, то есть невозможность оторваться от матери-сырой земли, которая родит, которая и похоронит. Или это привязанность к матери ребёнка, инфантильный психотип?

Кстати, на Западе с грязью, слякотью под ногами и в целом с природными стихиями, за которыми прячется психология, работают весьма осознанно. Такова, например, блестящая картина француза Брюно Дюмона «Фландрия». Ну а восторженным толкователям фильма Германа мнится, будто таким образом реализуется идея «средневековья». Есть версия, что толковать средневековье да и позднейшие времена в режиме грязи нельзя. Что за дичь: одним словом обозначать и громадные временные промежутки, и множество ареалов, и сотни различных укладов. Меня как рядового массового зрителя историческая истина не интересует. А волнует меня истина психологическая: я знаю, что всё это - внутренний театр, что гипергрязью шифруются тут психологические движения.

Быть может, мы оказываемся в мире, где доминирует материнское начало: смешанная с водой и кровью мать-сыра земля как раз и даёт пресловутую «грязь»? От этой мысли так легко не отделаться. В "Трудно быть богом" нет фигуры отца, нет большого линейного сюжета, нет поэтому ни драмы, ни даже намёка на неё. Инфантильный герой отказывается возвращаться на Землю, зачарованный хаосом Арканара.

Но самое поразительное для меня в этой картине ― немотивированная, трудно объяснимая безопасность, которая главному герою словно бы гарантирована. Вокруг него вспарываются кишки, взрезается плоть, правит смерть, всё вокруг и на грани, и за гранью, но только благородный дон Румата слоняется среди этого рукотворного хаоса с запечатлённой и на лице, и в повадке неуязвимостью.

Что это, как это?! Почему ему ничто не угрожает?

По кочану, по волшебству. Чудеса пана Тау, мальчик безнаказанно фантазирует.

Таковы фантазии давно взрослого человека, поселившегося на территории благополучного семейного предания. Слишком сильный «отец» уже не насилуется, не уничтожается, как в «Хрусталёве», но попросту замалчивается. Мать-сыра земля, напротив, заполняет соббой всё пространство экрана, всю территорию души. Как ни парадоксально это прозвучит, "Трудно быть богом" - почвенная картина.

Этот важный и по-своему виртуозный фильм пытаются преподнести у нас как нечто запредельно сложное. Ничего страшного, ничего особенного. Прозрачная история неповзросления, да будет мне позволен этот неологизм. Рецензию на несравненно менее значимого «Географа» я назвал «Мама, роди его обратно». В фильме Германа нет роста, нет пути, нет изменений. Происходит перенос внимания со взаимоотношений на ритмическую погремушку. Намеренное рассеивание внимания. Невозможность трагедии.

Кстати, трагедии совершенно не удавались и Московскому художественному театру, поставившему когда-то на гиперреализм и эффектную деталь. Не будет ли здесь рифм и подсказок? Навязчивый натурализм «Трудно быть богом» напомнил о полемике, которая велась в начале прошлого столетия вокруг едва случившегося МХТ. Вот что писал в 1902 году Н. Эфрос:

«За полгода до спектакля газетные кумушки и театральные прихвостни стали трещать о чудесах постановки «Власти тьмы» у наших московских «сверхмейнингенцев»… Точно горох из рассыпавшегося мешка сыпались всякие россказни и нелепицы, одна другой великолепнее. Что ни неделя, то какое-нибудь новое режиссёрское чудо-юдо г. Станиславского. Конечно, много тут было вранья. Но была и правда. Я знаю доподлинно, что скульптору заказали вылепить грязь; знаю, разыскали какую-то тульскую бабу, и она присутствовала на репетициях и была учительницей жестов и ухваток… Всё это было во вкусе этого театра режиссёрской вычуры и того наивного понимания реализма, где очень реальные детали заедали смысл драмы, отнимая её душу и разум».

 

 

А. Кугель продолжил борьбу с «театром режиссёрской вычуры», написав в 1905 году:

«Роль доктора Штокмана находили у Станиславского «изумительной», но она была не более, как весьма искусственным опытом «конкретизации» несущественных подробностей… Теперь сам г. Станиславский утверждает, что «время темперамента прошло» и что новый путь сценического искусства есть «конкретизация» лиц, т.е. именно изогнутый палец доктора Штокмана. Он… переносит вопрос на ясную и определённую «платформу». Платформа эта ― отрицание темперамента и замена недосказанного рисунка психологических движений конкретным подобием действительности».

«Вылепить грязь», «изогнутый палец вместо темперамента и психологических движений» ― всё уже было, всё давно пройдено и описано. Нам же пытаются продать «Трудно быть богом» втридорога.

Алексей Герман, человек невероятных способностей и человеческих качеств, попал под обаяние некоего сильного метода, сделал на этом пути множество открытий и был заслуженно канонизирован. Однако, будучи поставлен перед необходимостью соответствовать завышенным ожиданиям среды, прекратил свободное движение и превратил метод в манеру.

Советская империя была предельно жёсткой, но парадоксальным образом обеспечивала психологическую безопасность людям с протестных кухонь. Они бессознательно ценили и ценят её всю оставшуюся жизнь, даже выражая недовольство как новыми, так и прежними порядками, как в фильмах, так и на словах. Можно ведь прочитать закатную картину Алексея Германа ещё и таким вот образом. Думаю, кстати, он и сам закладывал в фильм нечто подобное. Страх ошибки, патологическая боязнь поражения свидетельствуют о том же, о стремлении к безопасности любою ценой. Но не ошибаются, кажется, только боги?

И будто бы благородный Румата, и по-настоящему возвышенный Герман предъявили «слишком человеческое»: ошибку, которая дорого стоит, поражение, которое и научит, и обессмертит. 

Пожалуй, на этой формуле остановимся.

Все материалы Культпросвета