Показать меню
Работа в темноте с Игорем Манцовым
40 лет назад впервые показали «Калину красную»

40 лет назад впервые показали «Калину красную»

О празднике по собственному желанию

2 апреля 2014 Игорь Манцов

25 марта 1974 года в советский прокат вышла последняя режиссёрская работа Василия Макаровича Шукшина «Калина красная». А 2 октября Шукшин скончался в возрасте 45 лет.

Прежде он снимал на Студии детских и юношеских фильмов имени Горького, но был не слишком удобен в качестве конкурента другому «реалисту» ― доминировавшему на студии Сергею Аполлинариевичу Герасимову. Вроде бы, по этой причине после выдающихся «Печек-лавочек» Шукшин передислоцировался на «Мосфильм», где в 1973 году и закончил «Калину красную».

Дальше были многочисленные исправления картины, которыми руководство Госкино всё равно не удовлетворилось. Но то ли картину лично одобрил и рекомендовал показать народу Брежнев, то ли чиновники испугались внезапной болезни Шукшина, версии тут разнятся, а только одно из самых знаменитых произведений советского искусства было легализовано и вскоре стало чемпионом проката.

Что оно такое: и вправду кондовое реалистическое полотно о трудной мужицкой доле и воровской судьбе или же душещипательный мелодраматический лубок? Невероятно ценимый и уважаемый мной ленинградский театровед Павел Громов высказался в частной беседе в том духе, что Шукшин предъявляет на экране недовольство простых слоёв общества своей жизнью, и что всё это очень мощно, но к искусству навряд ли имеет отношение.

А и на самом деле, насколько очевидна «шедевральность» этого фильма? Удалось ли времени нейтрализовать его пафос, его художественную мощь, о которой мы «помним», если таковая вообще имелась в наличии? Я кино пересмотрел и в результате сильно удивился: «Калина красная» ― не то, чем казалась.

Для начала, о «кондовом реализме». В роли вышедшего на свободу рецидивиста Егора Прокудина Шукшин часто и радикально меняет костюмы. То он в ярко-красной рубахе и чёрной кожаной куртке, то в белой рубахе и модных солнцезащитных очках, то в нелепом костюме с пёстрым галстуком и в ботинках из замши, то в барском домашнем халате, а то в телогрейке. Люба, которую играет Лидия Федосеева, выдаёт ему ещё и белые подштанники, оставшиеся от её пьющего и отсутствующего в данный момент мужа.

Конечно, это не натуральный ― от слова «натурализм» ― уголовник, это «театр представления». Предельная условность указывает на то, что фильм не является ни простецким лубком, ни слезливой мелодрамой. Некоторые жанровые обманки действительно бьют на жалость и жмут мелодраматическую слезу, однако это именно обманки.

Сюжет разворачивается в двух мирах ― это мир природы и мир города. С природой и деревней понятно, а город представлен так называемой «малиной» ― уголовниками во главе с Губошлёпом, которого играет Георгий Бурков. Поскольку фильм в целом ― поток сознания шукшинского персонажа Егора Прокудина, все люди и события пропущены через фильтры его субъективного восприятия и отношения. Именно поэтому Город ― опасный, преступный. У страха глаза велики.

Но главное отличие города от деревни в том, что городской «праздник» ― это дело рук и вопрос фантазии самого человека, а в деревне праздники целиком и полностью зависят от природных циклов. Они связаны с аграрной магией, с сезонными работами и их окончанием. В сознании природного деревенского человека произвольно назначать «праздники» ― преступление.

«Праздник» в терминологии Прокудина ― синоним свободы. Сам Прокудин ― не частное лицо, но яркий представитель социального слоя, количественно преобладающего в стране.

И Шукшин на материале частной истории говорит о вещах огромных!

Крестьянин у него выезжает из родительского дома, отправляется в Путь, на исследование нового мира. На вокзале его берёт в оборот, но можно сказать ― в обучение, под опеку или даже «усыновляет», Губошлёп, сам себя именующий «изящным человеком».

«Чего пригорюнился, добрый молодец?» ― «Да вот, горе у меня, деваться мне некуда».

Добрый молодец Егор, он же «Горе», начинает под руководством городского «изящного» гуру новую жизнь: пять ходок на зону, но зато праздники теперь ― в любое время года, дня и суток, по собственному усмотрению.

Однажды приходит время испытания: насколько Егор освоился за два десятка лет с новыми правилами игры? Всё сходится: у Егора кризис среднего возраста, 40 лет, и тогда-то Губошлёп даёт ему прямое указание «затаиться и переждать».

Губошлёп проверяет: что выберет ученик ― город или деревню, праздники по собственному желанию или же праздники в соответствии с природными циклами?!

Вернись-ка, дескать, в своё прошлое, а мы посмотрим, насколько ты себя прежнего преодолел. Выясняется: не преодолел, от включённости в природные/материнские циклы не избавился.

Поначалу Егор пытается организовать праздник сам: нанимает за большие деньги официанта из ресторана, требует собрать народ «для разврата». Праздник получается донельзя убогим. Тогда разочарованный Егор выбирает мать сыру землю, вспахивает поле и как не прошедший инициацию уничтожается Губошлёпом. Персонаж Буркова тоже больше самого себя, он представительствует от целой генерации.

Шукшин виртуозно работает со смысловыми рифмами. Допустим, родители Любы говорят, глядя на ярко-красную рубаху Егора: «Палач!» Но ведь и покорная гибель Егора от пули Губошлёпа на общем плане поразительным образом рождает ассоциацию со словом «казнь». Человек, выбравший природные циклы и поклонившийся Земле, приносится здесь этой самой Земле в жертву!

«Калина красная» ― невероятно экономное кино, в нём нет ничего случайного. Медальон с «Незнакомкой» Крамского у Любы на груди и репродукция той же самой картины в квартире, где осуществляется сцена «разврата» с приглашёнными гостями, уравнивают между собой одиноких, несчастных, неприкаянных, поставивших на чуждую, давно неактуальную образность женщин. То же касается и барского халата, который затребовал себе на «праздник» Егор. Ну, какой из него барин, да ещё и на 56-м году советской власти. Шукшин показывает, что стране и её людям катастрофически не хватает социальной образности. Удручающее впечатление производят и тюремный хор, распевающий старинный «Вечерний звон», и районный хор пенсионеров, выдающий стилизованную под «русское народное творчество» новоиспечённую песню композитора Аедоницкого.

Этим нельзя жить/дышать, это ― мёртвое.

То же самое касается «полового вопроса». Егор Прокудин стилизует брутальность, изображает матёрого волка, но при этом раз за разом терпит в отношениях с женщинами катастрофические поражения. Его попытки «кадрить» неизменно терпят крах. Егор вынужден подныривать под газетный стенд, чтобы воровато ухватить за лодыжку не самую пригожую прохожую. Что может быть унизительнее для разодевшегося, раздухарившегося, изголодавшегося волка?!

Шукшин остроумнейшим образом зарифмовал две семьи: криминальную городскую и деревенскую семью Любы. И здесь, и там Егор входит в состав любовного треугольника, но в обоих случаях его роль ― сбоку припёка. Второй, запасной, мнимый супруг. Прежняя воровская подруга Люсьен уже давно живёт с Губошлёпом. Что касается Любы, то и здесь Егора к телу не допускают, а бывший муж в компании с дружками грозит ему скорой расправой и вряд ли шутит.

Шукшин демонстрирует отсутствие у Егора мало-мальски куртуазного навыка, который никакой наигранной брутальностью не компенсируется. Снова недостаток образности, на который, кстати, совсем недавно указал фильм «Вий».

Неизменное умиление вызывают у зрителя сцены, где Егор разговаривает с берёзками. Я бы умиляться не спешил. В свете бесконечных поражений на любовном фронте реплика «Невестушки мои!» должна восприниматься и как признание Егором собственного поражения, и как жестокий авторский сарказм.

Важнейшую роль играет следователь прокуратуры в исполнении Жанны Прохоренко. Во-первых, она демонстрирует Егору откровенное презрение. Во-вторых, эта дама очевидным образом зарифмована с воровкой Люсьен ― через манеру изысканно держать сигаретку в отставленной руке, дулом вверх. Шукшин ждёт от зрителя элементарной внимательности: смотреть, видеть, сопоставлять, анализировать.

Итак, воровка и прокурорский работник ― одного поля ягоды. Они подпадают под определение, которое даёт себе гуру Губошлёп: «изысканные» люди, «изысканные» леди. Заметьте, здесь не сатира, не диссидентский плевочек, дескать, власть советская и власть криминальная ― одинаковы. Во-первых, это само по себе чушь, во-вторых, Шукшин неизмеримо выше диссидентских плевочков. Он уравнивает дам именно как «наученных обхождению», как адаптированных, и только в этом смысле противопоставляет их Егору Прокудину. Здесь речь не о сиюминутной политической конъюнктуре, но о вещах куда более серьёзных ― о горизонте сознания, если хотите. Вспомним простецких несчастных дам, сориентированных на «Незнакомку» Крамского. Потому-то одинокие и несчастные, что образность у них давно бессмысленная.

У Люсьен, умеющей держать сигаретку самым модным образом, наоборот, всё в шоколаде. Следователю прокуратуры сам Шукшин устами Егора Прокудина также предрекает социальный успех и счастливое замужество. Вот вам «всего лишь» сигаретка!

«Я из моего детства только мать помню, да корову», ― рассказывает Егор, и отсутствие на глубине сознания «интересного семейного предания» обещает его скорую будущую гибель. При этом Шукшин не перекладывает вину на большевиков, как норовят делать многие недалёкие, хотя зачастую даже и художественно одарённые чудаки.

Русский крестьянин, боязливо выползающий из своей природной хмари в новую городскую реальность, где национальными элитами для него не приготовлена система адекватной образности, и при царе корчился точно в таких же экзистенциальных муках, как Прокудин.

В 1975 году в прокат вышла очень сильная картина Александра Бородянского и Георгия Данелия «Афоня», явно заигрывающая с шукшинским наследием и, полагаю, его высмеивающая. Главного героя ― сантехника Афоню играет тот самый Леонид Куравлёв, который исполнил заглавную роль в полнометражном дебюте Шукшина «Живёт такой парень». Афоня долго маялся в городе, потерпел там полный крах и ближе к финалу вернулся в родную деревню, куда следом за ним устремилась ещё и симпатичная девчонка из города. Гротеск, пародия, издевательство, хотя не без оснований.

«Калина красная» считывалась тогда в натуралистическом ключе. Зритель, в большинстве сам вышедший из деревни и не ощущавший город в качестве своей родной территории, сливался с Егором Прокудиным в экстатическом поклонении земле и берёзкам.

Трезвая и саркастичная городская интеллигенция, наши изящные люди в лице Бородянского и Данелии, ставили под вопрос как необходимость, так и возможность возвращения к земле и берёзкам. Одновременно Шукшина поднимали на щит почвенники, а сам он был несравненно драматичнее и точнее как почвенников, так и «изящных городских».

«Это хорошо, что мы живём? ― вопрошает Егор Прокудин. ― Может, лучше было бы не родиться?!»

Отчаянная формулировка. И она повторяется среди нас всякий раз, едва человек упирается лбом в бессмыслицу своего индивидуального существования, в образную недостаточность.

В образную недостачу.

В повести Валентина Распутина «Деньги для Марии», напечатанной в 1967-м, главный герой едет на поезде из деревни, где его супругу обвинили в недостаче финансовой. Чем ближе к финалу, тем страшнее образ надвигающегося города. Разве не там, в «сатанинском» городе, и лёгкие деньги, и страшные преступники, и равнодушие, и безнравственность…

У деревенского человека свой горизонт, и его восприятие обречено поэтому на деформации.

«Я бы хотел быть незлым человеком, я бы хотел не врать. Но должен быть злым и жестоким», ― возгоняет себя Егор Прокудин. На самом деле, он и не злой, и не серый, и уж тем более не чёрный.

А пресловутый «разврат» ― никакой не разврат, но, допустим, «вечер знакомств», ничего страшного. Бог и любит человека, и не бросает. Просто человек успевает испугаться прежде, чем получит перевод ситуации на понятные ему наречия и языки.

Все материалы Культпросвета