Показать меню
Опера + с Вячеславом Курицыным
Какие бывают «Борисы Годуновы»

Какие бывают «Борисы Годуновы»

И какой из них претендует на «Золотую маску»

14 апреля 2014 Вячеслав Курицын

Опера Модеста Мусоргского «Борис Годунов» создана по драме Пушкина и имеет минимум пять редакций: две авторские (1869 и 1872 года), две – Римского-Корсакова (1896 и 1908) и одна – Шостаковича (1940), в иных случаях для постановки выбираются сложные миксы из разных версий.

Имея в виду, что опера посвящена злодею-монарху, можно предположить, что переделки имели политическую подоплеку. Это сейчас (да и то, возможно, «пока») можно петь что угодно, искусства так много, что за всем не уследишь, а в пореформенной царской России любое произведение, поставленное в Мариинском театре (именно туда Мусоргский принес первый вариант), неизбежно попадало в центр внимания.

Но если первый вариант и не приняли по соображениям политики, то – политики театральной, художественной. В опере не было любовной линии, а и то правда, какое же пение без романтических чувств. Мусоргский вписал целый «польский акт» (роман между Самозванцем, облизывающимся на русский трон, и Мариной Мнишек), вписал еще – из соображений разнообразить действие – массовую «сцену под Кромами». Но и это не устроило целиком оперную общественность. Мусоргский вообще считался недостаточно мастеровитым, пусть и гениальным дилетантом (а также, признаюсь в скобках, попросту умалишенным), и Римский-Корсаков позже решил улучшить продукт чисто профессионально. Побогаче (сильно побогаче) оркестровать, «сгладить углы», вызывающие трудности у певцов. «Жесткость гармоний и модуляций» - это выражение самого Римского-Корсакова, с этой вот жесткостью он и решил побороться.

Борьба оказалась успешной. Какое сочетание редакций ни выбирали бы постановщики очередного «Годунова», в большинстве своем они все равно ориентируются на поздние варианты. На те, что ярче и красочнее музыкально. Ну и спектакль без любви и сегодня публике в среднем менее интересен, чем спектакль с любовью. Так вот: спетый в Москве в рамках фестиваля «Золотая маска» екатеринбургский «Борис Годунов» - не уникальный, но редкий пример обращения к самой первой редакции. К той, которую всклокоченный Модест Петрович, поминутно оглядываясь, отбрехиваясь от бродячих собак и страшась лихих людей, тащил под шинелью сквозь метель на Театральную площадь… Последняя фраза, впрочем, фантазия, мне тоже захотелось поиграть в «варианты». Театральная дирекция располагалась в театре не на Театральной площади, а на Театральной улице, где сейчас Вагановское училище (и улица переименована – в честь зодчего Росси), и метели не было… вернемся в реальность.

Режиссер Александр Титель, в прошлом руководитель свердловской оперы, ставил там тридцать лет назад более распространенную позднюю версию «Годунова», а теперь вот вернулся туда с первой. Дополнительный штрих в эту комбинацию: в Москве на «Золотой Маске» «Годунова» спели в театре Станиславского и Немировича-Данченко, где Титель руководит ныне.

Спектакль продолжает своими средствами аскетизм и непричесанность музыки, нам предложена как бы нулевая степень оперной режиссуры. На сцене - условная современность, а из современных выбраны костюмы наиболее стандартного типа: офисные пиджаки-галстуки в одних случаях, подростково-спортивные толстовки с капюшонами - в других. Большая лаконичная декорация ржавого оттенка в центре сцены поворачивается по ходу дела разными углами, слегка меняя ракурс восприятия: тоже эдакое общее место концептуальной европейской режиссуры, с тем счастливым отличием, что сдержанный Титель концепцией не размахивает, скорее стилизует. Мизансцены - с упором на геометрию, деталей мало. Такой грубовато вырезанный кусок театральности на сцене – в рифму к грубому куску музыкальности, выпиленной Мусоргским из небесных сфер. Суховатая манера дирижера Михаэля Гюттлера – в ту же кассу.

Действо длится два с четвертью часа без антракта. Музыка впрямь шершавая, корябистая. Молитвой, медитацией не назовешь в виду нервозности и, кстати, тематики, скорее такая каменистая инъекция, скалистый сон. Если есть возможность, сравните с роскошным «Годуновым» в Большом театре: это просто совсем разные истории. Хотя, конечно, нельзя отрицать, что и там, и здесь происходят разборки на одну тему – Народа и Власти.

Одна из деталей нынешнего спектакля – пустая бочка, которой потрясает Годунов. Дескать, иссякла нефть, в связи с чем традиционный маховик взаимонепонимания Власти и Народа имеет шанс набрать новые опасные мощности - в парадоксальный противовес отсутствию топлива. Бочка легко назначается аллюзией на современность, ну, или намеком на ближайшее будущее. Безусловно, оно так. Но возникает одно занятное соображение о статусе такого рода аллюзий. Она, бочка, такая: основы не пошатнет, глаз никому не зальет, к запрету спектакля не приведет, символом эпохи в широком смысле не станет, эхом по социальным сетям не прокатится. «Политическая аллюзия» в опере ныне – просто еще один художественный не прием даже, а элемент, техническая деталь, производственная подробность, нечто вроде хитростей работы осветителя (как тени падают от решеток на ржавую декорацию) или выбора какого-то из солистов. На нее не может упасть серьезное ударение: справедливости ради, отмечу, что аккуратный Титель такого ударения и не затевает.

Бориса на «масочном» спектакле пел Алексей Тихомиров, солист московской «Геликон-оперы», номинант на премию. По отзывам лиц, понимающих в этом больше меня, пел отлично, мне же показалось, что не слишком, что ли, солидно для такого образа (такому впечатлению, впрочем, мог способствовать офисный наряд царя). А один из исполнителей Бориса в Екатеринбурге – Гарри Агаджанян – выходит на сцену вместе со своим сыном Мишей, исполнившим, соответственно, партию царевича Фёдора, и это был первый случай за полтора века, когда царя и царевича спели отец и сын.

См. также
Все материалы Культпросвета