Показать меню
Дом Пашкова
Осахалиниться
Клетка с ссыльными на палубе парохода. 1890

Осахалиниться

«Каторга» Власа Дорошевича как эскиз ГУЛАГа

18 апреля 2014 Игорь Зотов

Читайте Дорошевича на койке, в бане, между котлеткой и кофе, ― и это не помешает ни вашим делам, ни вашему аппетиту.

Корней Чуковский «О Власе Дорошевиче»

 

Влас Дорошевич. Фотоателье "Rentz & Schrader". 1900-е гг.

В 1897 году «король фельетона», известнейший русский журналист и театральный критик Влас Михайлович Дорошевич (1865–1922) предпринял морское путешествие на остров Сахалин. С той же самой целью, с какой этот путь за семь лет до него, только по суше, проделал Антон Павлович Чехов. Написать про каторгу. Потому что больше о Сахалине писать было нечего ― весь остров, который достался России в 1875 году, представлял собой каторгу. Таков был своеобразный метод колонизации новых территорий, похожий на тот, каким англичане за сто лет до того начали колонизировать Австралию.

Разве что климат на Сахалине иной. Настолько иной, что отбыв срока, освободившись от кандалов и оставшись на поселении, люди выживали с огромным трудом, и далеко не все. Адовы условия сахалинского быта и описали сначала Чехов, а затем Дорошевич. Продолжили жёсткую традицию «тюремной прозы», начатую Достоевским в «Записках из Мёртвого дома».

Разумеется, Сахалин Чехова сравнивали с Сахалином Дорошевича много раз, отдавая предпочтение то писателю, то журналисту. Сами авторы относились друг к другу тепло, ни о каком соперничестве речи не шло.

Чехов в своей книге «наступает на горло» себе, писателю: его «Остров Сахалин» скуп на художества. Это документ. Подробности быта, статистические данные, цифры и факты изложены в нём почти бесстрастно. Чехов и в прозе-то не жалует страстей.

Дорошевич же, напротив, на эмоции не скупился, и его «Каторга» ― это, прежде всего, очерк нравов. Он и здесь остаётся журналистом. За что и получает суровую отповедь Корнея Чуковского, который упрекает «короля фельетонов» в эксплуатации одного и того же приёма ― гиперболы. Более того, будущий детский классик решительно не видит у журналиста и толики сострадания к своим героям, одно «равнодушие».

Меня же в «Каторге», кроме интереснейших бытовых подробностей, привлекли несколько моментов.

Заковывание в кандалы. Из книги В. М. Дорошевича. «Сахалин (Каторга)». Москва. Товарищество И. Д. Сытина, 1905

 

Во-первых, Дорошевич ― убеждённый противник смертной казни. Само существование смертного приговора часто провоцирует преступника на убийство ― просто, чтобы не оставить свидетелей:

Антонов-Балдоха, долго наводивший на Москву трепет, как один из коноводов гремевшей когда-то шайки «замоскворецких башибузуков», всё время ждал, что «поймают ― беспременно повесят». Так ему и другие товарищи говорили. Это заставляло его только, по его выражению, «работать чисто».

― Возьмешь что ― бьёшь. Потому уличить может, зачем в живых оставлять ― верёвка.

Страх смертной казни заставляет преступника быть более жестоким ― это часто. Останавливает ли от преступления? Факты говорят, что нет.

Во-вторых, правосудие, свершавшееся на Сахалине чудовищными средствами:

...Вряд ли где так трудно избежать ошибки, как на Сахалине. Производить следствие там, где вы должны допрашивать без присяги, где ничто уже не грозит за лжесвидетельство, производить следствие в среде исключительно преступной, нищей, голодной, в среде, где люди продаются и покупаются за десятки копеек, где ложь перед начальством ― обычай, а укрывательство преступников ― закон, ― производить следствие, творить суд в такой среде, при таких обстоятельствах особенно трудно. (...) При таких условиях «непоправимость наказания» вселяет особенный ужас.

Арестантские работы. Перед входом в рудники. Из книги В. М. Дорошевича. «Сахалин (Каторга)». Москва. Товарищество И. Д. Сытина, 1905

 

В-третьих, обыденность насилия вообще и убийства, в частности. Одну из глав Дорошевич посвятил сахалинским палачам, которые вербовались из каторжников. Они исполняли телесные наказания, они же и вешали. Кто-то пошёл в палачи для, так сказать, улучшения бытовых условий. Кто-то, как, например, палач Медведев, сечёт свою жертву из страха:

Этот трус становится на одну минуту могучим. Всё вымещает он тогда: и вечное унижение, и вечный животный страх, и нищету свою, и свою боязнь брать. Всё припоминается Медведеву, когда перед ним лежит человек, которого он боится. За всю свою собачью жизнь рассчитывается.

И чем больше озлобляется, тем больше боится, и чем больше боится, тем больше озлобляется.

Кто-то из мести.

А кто-то «между делом». Да ещё и заработать:

Это ― Комлев, старейший сахалинский палач. Теперь отставной.
Он прослышал, что в Александровской тюрьме будут вешать бродягу Туманова, стрелявшего в чиновника, и пришёл с поселья, где живёт в качестве богадельщика:
― Без меня повесить некому.

Он повесил на Сахалине 13 человек. Специалист по этому делу и надеется «заработать рубля три».
А пока, в ожидании казни, как я уже говорил, он нанялся у каторжанки, живущей с поселенцем, нянчить детей.

Но самое страшное у Дорошевича ― это не палачи, не казни и убийства, а то, что каторга устроена как безотходное производство: судьбы осуждённых там решают сами осуждённые, только бывшие:

Человек совершил преступление. Два учёных юриста, прокурор и защитник, взвешивают каждую мелочь свидетельских показаний, как он совершил преступление, почему, что это за человек. Иногда вызываются даже эксперты-психиатры, которые исследуют не только здоровье подсудимого, но и осведомляются о здоровье всех его родственников по восходящей линии. Если подсудимый признаётся виновным, три учёных юриста совещаются, обдумывают: какое к нему применить наказание, в какой мере.
А самое наказание, долженствующее ― девиз Сахалина! ― «возродить преступника», самое это «возрождение» поручается целиком надзирателю из отставных солдат или из ссыльно-каторжных.

На пароходе Добровольного флота. Высадка женщин на Сахалине. Из книги В. М. Дорошевича. «Сахалин (Каторга)». Москва. Товарищество И. Д. Сытина, 1905

То есть, по сути, Сахалин, увиденный Дорошевичем ― это эскиз будущего ГУЛАГа, где вперемешку сидели бывшие палачи и их жертвы.

Дорошевич наблюдает примеры чисто сахалинского мышления. Пройдёт три десятилетия, и оно начнет победоносное шествие на материк:

На Сахалин в служащие попадают, конечно, и неплохие люди. Но полное бесправие, царящее на острове, населённом людьми, лишёнными «всех прав», развращает не только управляемых, но и управляющих. У Сахалина есть удивительное свойство необыкновенно быстро «осахалинивать» людей. Жизнь среди тюрем, розг, плетей, как чего-то обычного, не проходит даром. И многое, что кажется страшным для свежего человека, здесь кажется таким обычным, заурядным, повседневным.
― Вы куда, господа, идёте? ― остановила нас с доктором жена помощника начальника округа, очень милая дама. ― Ах, арестантов пороть будут? Так кончайте это дело скорее и приходите, я вас с самоваром ждать буду.

Меня била лихорадка в ожидании предстоящего зрелища, а она говорила об этом так, словно мы шли в лавочку папирос купить. Сила привычки ― и больше ничего.

Здесь Дорошевич отмечает как раз то равнодушие, то, в чём неосторожно обвинит его Чуковский (см. эпиграф).

Да, разумеется, это журналистика. Но впервые прочитав «Каторгу» лет двадцать назад, все другие свидетельства об отечественных, безнадежно «осахалиненных» тюрьмах и зонах я читаю почти бесстрастно, даже такие невероятные свидетельства, как у Шаламова. Не из бесчувствия, а из убеждения: этого просто не должно быть.

См. также
Все материалы Культпросвета