Показать меню
Ландшафт
Чернобыль глазами немецкого писателя

Чернобыль глазами немецкого писателя

Украина на «Карте мира» Кристиана Крахта

15 апреля 2014

После падения Стены литературу Германии накрыла так называемая «берлинская волна». Кристиан Крахт — её самый известный сёрфер, самый раскрученный писатель. Его роман Faserland, переведённый и изданный у нас в 2001 году, поставил диагноз поколению молодых европейцев, кому названbя брендов заменили слова любви. Книга разошлась космическим для дебютанта тиражом. Завистники язвили, что Крахт, сын генерального директора крупнейшего издательства «Аксель Шпрингер» и представитель немецкой золотой молодёжи, использовал административный ресурс для раскрутки. Крахт ответил им романом «1979» — про революцию в Иране и болезненный щелбан западному миропорядку. Сейчас он проводит больше времени в Буэнос-Айресе, чем в Берлине, давно и много мотается по миру, выполняя заказ газеты Welt am Sontag на еженедельные колонки про путешествия. Результатом этого сотрудничества стали две книги травелогов: «Новая волна» и «Жёлтый карандаш». Из них и сложилась «Карта мира».

Крахт — злобный мастер иронического репортажа. Он умеет выудить из мутного потока яркий и нелепый факт, способный рассказать об окружающем мире больше, чем том путеводителя. Беседа с королём шлифовальных инструментов в Джибути, рецепт приготовления монгольского сурка, осмотр нуристанских идолов в Кабуле — Крахт снайперски вычисляет места, откуда проливаются водопады абсурда. Например, немецкое посольство, где в ответ на просьбу организовать поездку на нефтяные вышки предлагают встречу с президентом йогуртовой компании. В книге есть рассказ, где приведена гомерически смешная переписка с редактором, заказавшим текст о поездке в Питер. Стряхнув с себя ворох этой необязательной, казалось бы, информации, понимаешь, что тебе исчерпывающе объяснили и про бакинскую нефть, и про питерские болота, и про устройство этого мира.

В канун годовщины катастрофы, случившейся 26 апреля 1986 года, с любезного разрешения издательства Ad Marginem публикуем фрагмент главы, посвящённой поездке из Берлина в Чернобыль.

И имя этой звезде «Полынь»

Обязательное, или по-другому, отрадное в путешествии всегда сводится к тому, чтобы не чувствовать себя уютно там, где как раз находишься, будь то по прибытии, в дороге или при отъезде. В данном случае целью поездки был украинский Чернобыль, неуютность обеспечивалась уже радиоактивно-излучающим местом назначения, отмеченным особой, тёмной печатью. Первая печать — дорога туда — казалась чрезвычайно знаменательной, поскольку бескрайний простор природы больше нельзя было помыслить, как чистую красоту. Поэтому несколько наивное представление о вечно летней Украине быстро сменилось расстилающимся на восток лоскутным ковром, сшитым из пшенично-жёлтых и небесно-голубых лоскутов одеялом. Которое, правда, могло развернуться непосредственно перед локомотивом, подобно роскошной красильне Бога, но всегда проглатывалось безжалостной колесной системой экспресса в тот миг, когда до него уже было рукой подать и оно казалось легко доступным. Лишь когда оказались сломленными все семь печатей, обнаружился некий порядок: только тогда, конечно, было слишком поздно.

Печать первая

«Берлин — Лихтенберг», путь 16,

воскресенье, вечер, 21 час 40 минут

Крестная мука современного дальнего путешествия по рельсам заключается в его направленной на практичное, быстрое преодоление пространства форме. Если раньше существовали ещё тупиковые вокзалы по ту сторону экономики — вспомните о смене локомотива, о том, как он стоял посреди города, о колеях с разной шириной, — которые уже своим тупиковым брусом указывали на чёткую цезуру, некое новое начало, то сегодня поезда больше уже не вдвигаются задним ходом осторожно на станцию, а просто по какой-нибудь колее подтягиваются к платформе. Как будто они прибыли из некоего вытянутого в длину Нигде — никогда не свежие, никогда не новые, всегда уже потреблённые, изнурённые и обессиленные, грязные.

«Берлин — Лихтенберг» не был в этом отношении исключением. На табло в начале платформы, отчетливо: «В экспрессе 345 на Киев вилок и ножей нет», — «голод» и «жажда» перечёркнуты крестом, а также серпом и молотом. Вагон-ресторан пал жертвой недавней гигиенической инструкции ЕС. <…>

Мы поспешно купили в конце перрона две жареные курицы и поднялись в вагон. Само купе, как бы это выразиться, было ужасно тесным, вдвоём в нём просто не повернуться, один человек заполнял его полностью. Стоять в застеленном сморщенной ковровой дорожкой проходе тоже мог только один человек.

Дверь купе запиралась изнутри, через окно, замутнённое многолетней жирной копотью, можно было наблюдать, как всё больше людей садилось в поезд — одни совали деньги проводнику, другие втаскивали на три вагонные ступеньки тюки наподобие тех, что используются на флоте, и телевизоры. Вечер был по-берлински светел, ничто не предвещало дождя.

Без предупреждения, как бы в силу внезапного наития, железная дорога вдруг понесла нас прочь от вокзала, мы было расслабились и откинулись назад, предварительно закрыв дверь на цепочку, но тут вдруг раздался стук, женщина лет шестидесяти втиснулась в наше отделение, за нею — четыре её сумки, это надо было видеть, своё вторжение она объяснила тем, что купе, в конце концов, трёхместное. Поезд между тем быстро миновал пригороды Берлина и нёсся теперь на восток.

Вторая печать

Экспресс «Берлин — Киев», воскресная ночь

Госпожа Валентина, пыхтя под грузом своих лет, уселась и тотчас же начала причитать: столько-де всякого ей довелось пережить, просто не жизнь, а мука горькая. В туристическом бюро она уже несколько недель назад забронировала нижнее место в соседнем купе, № 8, однако молодая немецко-украинская пара с большой, пятилетней на вид, дочерью настаивала на необходимости непрерывно эту дочь пеленать было на нижней полке было и кормить материнским молоком. И её, Валентину, не только беспардонно выставили в коридор, но и хулигански заперли дверь у неё перед носом.

Багаж госпожи Валентины — два громадных чемодана и два бесформенных, подержанных, купленных на Александерплац, баула с изображением проигрывателей VHS — и сама госпожа Валентина теперь заполонили нижнюю полку в нашем купе, наша новая соседка сардонически ухмылялась, пыхтела, и конца этому было не видно.

Тощий проводник — с тонкими чёрными усиками, он представился Казимиром — явно почувствовал облегчение, заметив, что первая большая проблема его долгой ночи, похоже, решена и принёс нам бутылки тепловатого пива «Славутич». В купе воцарилось спокойствие. Вскоре госпожа Валентина перестала плакать, отодвинула в сторону полупорнографические рекламные проспекты мобильных телефонов, разложенные на столике по указанию руководства Украинской железной дорогой, и заменила их христианской брошюркой о благонравном поведении.

Мы сразу достали для неё сверху комфортабельный матрас, а она, в порядке обмена, научила нас, как застелить вагонные полки постельным бельём. Один из её пластиковых пакетов — тот, что в изголовье, — был плотно набит огурцами, перчёной колбасой «Лидль» и серым хлебом. Она распаковала эту снедь и, всем своим видом воплощая самоотверженный альтруизм, свойственный украинским матерям, соорудила один бутерброд с огурцом. Только что купленные на перроне жареные куры пахли слишком пронзительно, так что маленький пакет из фольги покачивался пока на крючке в коридоре, рядом с восьмым купе, где теперь медленно остывали куриные бёдрышки.

Третья печать

Польская граница, понедельник, очень раннее утро

Два молодых гребо — они представились как Майк и Рико — спустились со мной из поезда, чтобы, воспользовавшись короткой остановкой, сделать несколько фотографий локомотива.

Основные визуальные атрибуты Grebo-стиля (гребо — «засаленный ублюдок»): дреды (в сочетании с выбритыми участками головы), мешковатая одежда (с элементами армейского стиля) и головные уборы необычных фасонов и форм.

Майк и Рико были трэйнспоттерами — два молодых машиниста товарных поездов из Дрездена и Лейпцига увлекались поиском редких восточноевропейских локомотивов.

Основное хобби не помешало обоим жениться на молодых украинках из Днепропетровска, с которыми они теперь — из разговора вскоре выяснилось, что это именно они под предлогом пеленания выгнали из купе госпожу Валентину, — направлялись в недорогой очередной отпуск в восточную часть Донецкого бассейна, к бабушкам. Они вообще много и охотно говорили о том, как хорошо и дёшево живётся на Украине.

На противоположном железнодорожном пути ждал встречный поезд, из окон которого чуть ли не выпадали заметно выпившие молодые поляки с повадками Эминема, криками требовавшие пива. Две пассажирки — толстая черноволосая женщина и её вульгарно накрашенная несовершеннолетняя дочь с большим багажом — были выведены из нашего поезда польскими пограничниками и прямо посреди платформы подверглись рутинному контролю. Тем временем подвыпившие грубияны горланили и бросались пивными банками. Когда багаж был осмотрен, обнаружилось несколько новеньких, громоздких тепловентиляторов с золотыми этикетками и различные, не поддающиеся идентификации контейнеры.

Но тут раздался пронзительный свисток, проводник Казимир попросил всех вернуться в вагон, и пока мы отъезжали, последним, что нам довелось увидеть из этой перронной сценки, была отчаянно размахивающая руками женщина, которую милиционеры заталкивали в стеклянный лифт, а следом за ней — плачущую вульгарно накрашенную девочку. Почему в пределах ЕС нельзя перевозить из одной страны в другую практичные тепловентиляторы, в тот момент, на польской границе, понять было совершенно невозможно.

Лишь когда мы улеглись и уже задремали наверху, под аккомпанемент походившего на громыхание иерихонских труб храпа госпожи Валентины, в тяжёлом сне, да-да, действительно только тогда смысл конфискации электрообогревателей просочился в сознание обоих спящих, измученных одним и тем же ночным кошмаром, на самом дне которого стоял отопительный прибор, который медленно и постепенно перегревался. Его раскалённая проволока, которая, собственно, должна была бы дарить людям прометеево тепло и защиту, краснела, всё более краснела, потом, пройдя через стадию оранжевого свечения, доходила до белого каления, и тепловентилятор казался сначала спящим зловещим предзнаменованием, потом — пробуждающимся Големом и, наконец, Кроносом, который, чавкая, в лихорадочном возбуждении поедал своих собственных детей.

Когда мы проснулись, оказалось, что украинская граница давно пересечена, ещё ночью. И в этот полуденный час — наполненный всё той же монотонной скороговоркой, Ick heff keen tiit, ick muss noch wiit («У меня нет времени, мне надо спешить»), с незапамятных времен повторяющейся мантрой грохочущего колесного механизма Украинского государственного управления железных дорог, — всё ощутимее давал о себе знать гложущий волчий голод. С самого Берлина, покинутого сутки назад, нами двумя был съеден только один кусок хлеба со скудно нарезанными кругляшками огурца — бутерброд, сооружённый госпожой Валентиной.

Визит в коридор, к восьмому купе — там ещё висел на крючке пакет; взгляд внутрь — из пакета повеяло затхлым запахом несвежего жареного цыпленка; теперь, наконец, можно поесть: ещё ничто на свете не казалось нам таким вкусным, таким питательным и таким насыщающим, но одновременно — вызывающим ощущение тошноты. Испорченная курятина, по мере её потребления, инфицировала наши тела точно таким же способом, каким их вскоре будет инфицировать атомный реактор: незримо, вирулентно, микроскопическими дозами, нет, хуже — на субатомном уровне.

<….>

Пятая печать

Трубный глас, Чернобыль, утро вторника

Белоснежный автобус «Фольксваген» Виталия мчит на скорости не менее ста тридцати километров в час. Ландшафт к северу становится всё пустыннее, уже исчезли гуси слева и справа от проезжей части, внезапно и все люди куда-то пропали, если не считать нескольких армейских заграждений, затем — только лишь сверкающая зеленью природа, через которую серой просекой пролегает дорога в запретную зону.

Октябрь 1986 года. Грузовики с цементом на строительной площадке по созданию «саркофага» над 4-м реактором Чернобыльской АЭС. Reuters

Тот, кто ступает на землю Чернобыля, попадает в библейский мир. Факел — металлический символ, приветствующий гостей этого рабочего города, прикреплённый к воротам атомного реактора, — есть не что иное, как хвост упавшей с неба «большой звезды», упоминаемой в Откровении Иоанна. Авария произошла так, как обычно и происходят аварии в наше время: она стала следствием неудавшейся попытки «прорепетировать» возможный сбой в работе. Хотели знать, что произойдёт, если выйдут из строя важнейшие предохранители, регулирующие систему охлаждения, но при этом забыли активировать ту самую аварийную систему, которую собирались проверить. В результате запланированное в целях безопасности испытание привело к самой страшной аварии, какую только может вообразить человек, — к катастрофе, Армагеддону, геенне.

На глазах у проводящих испытание инженеров, под их бдительным оком отказала разработанная ими система — именно из-за перегрева, которого они хотели избежать. Адское пламя высвободило необъятные массы радиоактивной пыли, которую сильные апрельские ветры разнесли по трём разным направлениям. Сначала — на запад, на Украину; потом — далеко в северо-восточную сторону, до самой Белоруссии, и наконец, в Россию. Незримые облака смерти плыли неузнанными, поэтому никто не знал, что случилось. Пришлось обстраивать четвёртый реактор стальным покрытием, то есть создавать для него саркофаг, и сегодня всё это можно увидеть в виде миниатюрной модели в выставочном зале рядом с настоящим реактором. Видно даже, как среди обугленных руин ползают крошечные, будто окоченевшие от пережитого шока пластмассовые спасатели.

Чернобыль — не одноразово пережитый ужас, а нескончаемая задача для всех будущих поколений, задача, которая не утратит своей актуальности ещё долго после того, как завершится период ядерного полураспада. Ведь радиоактивность, которая однажды вырвалась на свободу, никуда не исчезла, она подобна заснувшему вулкану или одному из тех дремлющих чудовищ, от которых люди отгородились защитными стенами — и все равно со страхом ждут момента их пробуждения. Четвёртый реактор — это спящий зверь из стихотворения У.Б. Йейтса, он — Бесплодная земля Элиота. И он же, разумеется, — сам белый кит, Моби Дик Мелвилла, то есть Невыразимое.

Рабби Менахем Нахум и его сын рабби Мордехай Нахум из города Чернобыль основали ортодоксальную хасидскую общину приблизительно в 1780 году. Сами они были последователями великого мистика рабби Исраэля Баал Шем Това. Спустя столетия, когда даже следы их влияния исчезли — о чем позаботились сначала Советы, затем оккупировавшие Украину немецкие фашисты и, наконец, снова Советы, — паломники из Израиля приезжают сюда только для того, чтобы ненадолго посетить излучающий сияние город, зажечь свечи и прочитать кадиш в маленьком деревянном закроме рядом с общинным домом.

Стальной саркофаг, находящийся на несколько сотен метров дальше, что неизбежно со временем приведёт к созданию саркофага для этого саркофага, и таким образом окажется запущенной в ход особая гробовая машина, движущей силой которой будет сопротивление радиации воздействию времени. Получится своего рода матрешка ex negativo — Чёртова бабушка, которая тоже будет представать перед нами во всё новых обличьях-оболочках, но в отличие от настоящей матрешки увеличиваясь в размерах, а не уменьшаясь, кроме того, мы никогда не увидим рядом с ней меньшую куколку — предыдущая бабка, с момента, когда её история закончится, останется исключительно в наших воспоминаниях.

Мудрость никогда не стучится в дом радости, она приходит погостить только в дом скорби, — так бормочет длиннобородый старик, стоящий перед церковью Святого Илии. Церковь свежевыкрашена, и еврейская звезда перечёркивает собой христианский крест. Старик из тех, кто вернулся сюда вопреки излучению. Кожа лица у него очень белая, глазные яблоки дико вращаются, он останавливается у калитки, долго смотрит нам вслед. Потом, покачивая головой, снова переводит взгляд на церковь.

Большинство домов стоят нараспашку, в детских кроватках лежат запыленные куклы, выцветшие фотообои лохмотьями свисают с шершавых стен. Всё вокруг выглядит так, как будто случившаяся катастрофа была не медленно разгорающимся гибельным пожаром с непереносимо нарастающей температурой, а мощным взрывом, ударная волна которого разом вышибла все стекла в окнах, снесла с домов крыши и сделала безлюдными помещения, в которых ещё за минуту до того занимались повседневными делами их обитатели.

Так же и колебание уровня радиоактивности не желает повиноваться никакой внятной логике, она, как показывает светло-серый русский счётчик Гейгера, то резко возрастает в кустарнике, которым заросла территория детского сада, то вдруг в самом неожиданном месте, в дегтярном пятне на шоссе, становится совсем незначительной.

Но природа не только вернула себе свои права и превратила образцовый город в заросший зеленью парк мёртвых, с колесом обозрения и дворцом градоначальника, — она уже и не растёт, как обычно. Совсем неподалеку от Красного леса, к примеру, — ель, на ветках которой необыкновенно длинные и кривые — растущие не только вопреки закону гравитации, но и вообще, так сказать, без внутреннего гироскопа — иголки, клонированные разрастания, ужасно и зримо демонстрирующие, как болеет природа.

Еда в столовой уже давно дожидалась нас на столе, весь жир, что использовался при приготовлении первого блюда, успел осесть на дно, пар прилег на скатерть — соснуть после обеда. Подвязанная белым передником официантка расставила металлические мисочки с салатом из фасоли, моркови и капусты, а из стеклянного кувшина налила в стаканы светло-розового клубничного пунша. Борщ слегка покачивался в тарелке под толстой нашлепкой сметаны. На десерт были марципановые крендели и горячий кофе.

Стальной пропускной аппарат, в раму которого, прежде чем приниматься за еду, должен встать каждый посетитель, приложив ладонь к стальным пластинам сбоку — как если бы он хотел нежно обнять саму металлически холодную Катастрофу, — когда мы по очереди проходили через него, дважды задребезжал и дважды мигнул зелёной лампочкой, мгновенно напомнив нам об огоньках в ярмарочном павильоне гокарта.

Позднее, вечером в Киеве, оказалось, что безымянное, идентифицируемое только по ржавой фигуре кота артистическое кафе, которое мы искали в доме Михаила Булгакова, заперто на замок и давно пересыпано нафталином. Киев, как две косточки, выплюнул нас по направлению к югу.

Все материалы Культпросвета