Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2014 году: Анна Матвеева и Михаил Шишкин

Русская литература в 2014 году: Анна Матвеева и Михаил Шишкин

А также кризис чтения, и как с ним бороться

22 апреля 2014 Игорь Зотов

Закончилось всё как обычно…

Женщинам-писателям (поэтам) часто не нравится, когда их прозу (поэзию) называют «женской». Вот Майя Кучерская в одном из недавних интервью обиделась:

Можно просто приклеить ярлычок и выдохнуть… Ярлыки, навешанные на объекты искусства, — это отказ смотреть в глаза.

Напрасно обиделась. Назвать прозу «женской» — это и есть первый взгляд в глаза, который сразу отсекает холодную мужскую рассудочность, так что без лишних слов становится понятным, что эта проза (поэзия) тёплая, не упускающая милых черт и деталей, которые мужской взгляд вряд ли отметит, и вовсе не всегда плаксиво-сентиментальная.

Как не плаксивы и не сентиментальны рассказы Анны Матвеевой в новом сборнике «Девять девяностых». Любопытно, что его лейтмотив — допущение, что рождение мальчика в семье — это к несчастью. К холоду и неуюту.

В первом же рассказе «Жемымо» бабушка устраивает внучке назидательную «экскурсию» в барак:

Плохие девочки переезжают в барак, стирают в оцинкованном тазу, они пьют водку, спят на грязной тахте и у них рождаются мальчики...

Мальчики — это почти катастрофа по замечанию героини рассказа «Девять девяностых»:

И вообще, у нас — только мальчики. Врачиха говорит — генетический сбой!

Нехваткой девочек объясняется любая неприятность, в «Теории заговора» — даже нелюбовь к собственному сыну:

— Так она дочку, наверное, хотела, — сказала однажды Диана и попала, как это у Диан обычно и бывает, прямо в цель.

Иной раз сыновья рождаются умными, но и тогда радости от них никакой, как в «Умном мальчике».

Из трёх рассказов сборника, где главный герой — мужчина, два написаны от первого лица.

Это и сказочная история — почти «Аленький цветочек» — «Жемымо».

Это и, на мой взгляд, лучший рассказ в сборнике — «Такая же».

Русский мужчина едет в поезде в Германии и с интересом вслушивается в разговор двух соотечественниц, сидящих за ним. Он не видит их, и всякий раз что-то да помешает ему рассмотреть и расслышать толком. Но главное он улавливает: одна из девушек неизлечимо больна и может в любой момент умереть. Вот тут-то и произойти «истории любви», тут-то бы её и написать. Девяносто девять дам из ста писательниц так бы и поступили. Но не Матвеева. Она круто разворачивает интригу и уходит от банальности.

Покойный критик Виктор Топоров назвал прозу Матвеевой «уральским магическим реализмом». Я не нашёл в этом сборнике особого магизма, кроме вполне привычного, женского. И то, только в одном рассказе — «Горный щит»:

Вот, например, нелюбимые дома — всегда печальные, но при этом ещё и мстительные, как гарпии. В самый важный момент, да при чужих людях, вдруг распахивают дверцы, а оттуда сыплется личная жизнь.

С такими домами можно и нужно говорить, как это делает главная героиня рассказа:

Выглядело это, конечно, нелепо: беременная Татьяна стоит в коридоре и гладит рукой стену:

— Ну что ты, в самом деле? Почему ты меня не любишь? Тебя обижали, я знаю. Не заботились. Запустили. Теперь всё будет по-другому. Я сама — совсем другая. Хочешь ремонт? В комнатах сделаем побелку и накат. Серебристый. Или золотистый?

Какой хочешь?

Квартира призадумалась. Помолчала пару дней. А потом решила поверить хозяйке — и не пожалела.

Обычная история, в сущности. У меня есть знакомая, которая не только даёт ласковые имена всем своим новым автомобилям, но вполне серьёзно с ними разговаривает, убеждает их, учит, порой сердится — в точности, как с ребёнком.

Ещё у Матвеевой провинция:

О таких городах в столицах стараются не думать — как не думают, например, о смерти.

Из таких городов герои Матвеевой мечтают сбежать и бегут, как в повести «Екатеринбург». Ада вот бежит в Париж, о котором мечтает с детства. И всё у неё хорошо. Разве что:

— Я никогда не жалела, — невпопад отвечает Ада.

«И никого», — под нос себе шепчет Олень.

Потому что так, чтобы и хорошо, и всем — бывает только в сказках и в совсем «женских» романах.

А в прозе Матвеевой чаще всего так:

Нам, из ближайшего будущего, очень хотелось бы, чтобы эта история окончилась хорошо — хотя бы для Максима Перова. Но закончилось всё, как обычно, плохо.

Эту фразу назову пограничной. В ней тёплая женская проза, не теряя теплоты, превращается в просто хорошую прозу без гендерных «ярлыков».

...или ещё хуже

 

 

Книга «Роберт Вальзер. Михаил Шишкин. Прогулка» вроде бы напрямую к русской словесности отношения не имеет. И в рецензии не нуждается. В ней самой уже заложено всё: и проза, и рецензия на неё во вступлении.

И всё же: это лучшая проза на русском языке, которую я читал за последнее время. Половина книги представляет собой рассказ классика швейцарской литературы Роберта Вальзера «Прогулка» в переводе Михаила Шишкина. Другая же, «Вальзер и Томцак», — сочинение Шишкина о нём.

Это редкий по нынешним временам случай, когда перевод конгениален оригиналу. Шишкин недаром считается лучшим стилистом в современной русской прозе. Да и размышления Шишкина о Вальзере — само по себе произведение искусства. Отличный русский язык помножен на прекрасный вымысел, помноженный, в свою очередь, на реальную трагическую историю.

Книги Роберта Вальзера (1878–1956) у нас переведены, в том числе и лучший его роман «Разбойник», но популярности не снискали. В газеты, где время от времени появлялись его миниатюры, приходили письма возмущённых читателей, которые грозились отказаться от подписки, если не прекратят печатать Вальзера.

Вальзер особо не переживает по этому поводу, возвращается из Германии на родину и становится затворником. Отныне почти единственным его собеседником будут слова, которые он кладёт на бумагу каллиграфическим, как у князя Мышкина, почерком.

Эти слова настолько восхитят и повлияют на Кафку, что того назовут впоследствии чуть ли не учеником Вальзера. Вот свидетельство Макса Брода, друга и биографа Кафки:

Иногда он неожиданно врывался в мою квартиру, чтобы поделиться со мной своим открытием чего-то нового, грандиозного. Так было с романом-дневником Вальзера «Якоб фон Гунтен», так было и с прозаическими миниатюрами Вальзера, которые он невероятно любил.

Шишкин, ища аналогий творчеству Вальзера в родной словесности, находит их в прозе Андрея Платонова:

Таких писателей порождает сам язык — полуграмотная риторика расстрельных приказов или гирлянды конторского волапюка — не имеет значения. Такие писатели — ни в мать, ни в отца, а подкидыши языка.

Трудно с этим поспорить. Разве что «косноязычие» Платонова имеет истоки в социальных российских бурях того времени, которые вынесли на первые роли государственной сцены людей неграмотных. В тихой же Швейцарии косноязычием можно назвать только мирные по своей природе бюрократизмы. Вот как начинается «Прогулка», признанная одним из безусловных шедевров немецкоязычной прозы ХХ века:

Настоящим сообщаю, что одним прекрасным утром, не упомню уже, в котором точно часу, охваченный внезапным желанием прогуляться, я надел шляпу и, оставив писатель-

скую каморку, полную призраков, слетел вниз по лестнице, чтобы поскорее очутиться на улице.

На меня «Прогулка» произвела впечатление какого-то миража. Вроде бы и действительно гуляет человек по швейцарскому городку, по лесам, по лугам, читает вывески, навещает портного, глазеет по сторонам, а ощущение такое, что всё это ему только снится. Очень странная, завораживающая проза и вдобавок — весёлая. Как раз бюрократизмы придают ей оттенок несерьёзности происходящего. Всё и взаправду, и понарошку одновременно!

Вальзера не печатают, родные призывают его бросить писать, издатели просят не присылать им ничего, но им восхищаются лучшие писатели того времени.

Ситуацию можно назвать шизофренической. Такой и была.

В 1929 году Вальзера поместят в психиатрическую лечебницу. В ней он проведёт более трети своей жизни, до самой смерти.

В Рождество 1956 года дети, катавшиеся на санках недалеко от Херизау, нашли в сугробе мёртвого старика. На белом снежном поле его тело напоминало букву какого-то нездешнего алфавита на пустом листе бумаги.

Он сам стал своей последней буквой.

Время не читать вообще...

Очередной социологический опрос на тему чтения выявил такую картину: в 2012 году 35% россиян не прочли ни одной книги. Об этом рассказала президент Российской академии образования Людмила Вербицкая. Более того, читают книги детям только 10% родителей. То есть такими темпами количество читающих людей сократится до нуля почти.

Не знаю, как реагировать на эти цифры. С одной стороны, я принадлежу к книжному поколению и вроде бы должен печалиться. С другой — не станет книг, их место займет что-то другое, не менее интересное и нужное. Мой единственный аргумент в защиту чтения: пока что ни одно другое искусство (кроме музыки, возможно) не развивает так свободу мышления, как литература. Хотя бы потому, что слова можно и нужно толковать как угодно. С кино, театром или изобразительным искусством такой свободы толкования не получается. Там зритель сильно зависит от точки зрения самого творца.

...и время читать только своё

Кажется, первым в России «на себе испытать чудо краудфандинга» решил московский поэт Влад Васюхин. Он обратился в Фейсбуке к своим почитателям с просьбой финансировать издание его новой книги стихов. К творчеству Васюхина можно относится как угодно, но сам опыт, по-моему, интересный. Если бы каждый поэт и писатель выпускал свои опусы таким образом, то и проблема книгоиздания решилась бы сама собой. Выкладывает творец на страничку в Фейсбуке свои произведения, и те почитатели, кому важно иметь именно такую книгу в своей библиотеке, способствуют её изданию. Тогда исчезнут и дутые тиражи, и дутые авторитеты, а останутся только верные читатели и верные им писатели.

См. также
Все материалы Культпросвета