Показать меню
Дом Пашкова
Солженицын и Сахаров. Фрагмент новой книги Жоржа Нива

Солженицын и Сахаров. Фрагмент новой книги Жоржа Нива

Издана переработанная и дополненная биография «Александр Солженицын. Борец и писатель»

29 апреля 2014
Жорж Нива

Знаменитый славист, профессор Женевского университета Жорж Нива презентовал в Москве свою новую книгу «Александр Солженицын. Борец и писатель». Этот объёмный труд включает в себя не только сведения из биографии великого писателя, но также и анализ идей, которые занимали Солженицына. Среди них, конечно же, отношения России и Запада и перспективы либерализма в нашей стране. О проблемах, которые возникли у писателя в работе над «Красным колесом», а также о том, как отзывались друг о друге почвенник Солженицын и либерал Сахаров, читайте в отрывке из книги Жоржа Нива, который мы публикуем с любезного разрешения издательства «Вита Нова».

 

Солженицын не политик. Все его призывы касаются «самодостаточной» личности, и никогда — организованной группы людей, служащей политическим инструментом. Каждое его произведение, каждый брошенный им публично клич — это урок самодостаточности человеческой личности в «век колючей проволоки» или размышление на эту тему. Самодостаточен крестьянин Благодарёв, который намеревается скрыться в Грюнфлисском лесу и питаться корнями и травами; самодостаточны, только на куда более высоком уровне, святые ГУЛАГа.

Манихейцу Солженицыну необходим официальный враг. Став историком, вступив в гонку со смертью ради завершения «Красного колеса», сумел ли он удержаться от соблазна «свести счёты» с наивным либерализмом? Бунтарь может испытывать ненависть, историк — нет. Возможно, ошибочным оказалось решение начать своё историческое повествование с 1914 года, когда все ставки уже были сделаны. Справедливее было бы устроить суд над российским либерализмом в эпоху его подъёма, когда создавались земства, сельские школы и больницы, вечерние университеты, то есть во времена Чехова, когда Россия, пусть и неприглядная с виду, понемногу строила более справедливое и успешное общество. Солженицын также оказался неправ в своем недоверии к юридическим формам гражданского общества, впадая в тот же грех, что славянофилы и их лженаследники вроде Победоносцева. Гигантское расследование, предпринятое писателем на нескольких тысячах страниц «Красного колеса», зашло в «тупик». Оно покатилось до «Апреля 1917» неостановимо, и дальше — как бы бросок до ГУЛАГа. Вот как автор оправдывает своё решение: «Много лет назад эта книга (1914–1922) была задумана в двадцати Узлах, каждый по тому. В ходе непрерывной работы с 1969 материал продиктовал иначе. Центр тяжести сместился на Февральскую революцию. Уже и «Апрель Семнадцатого» выявляет вполне ясную картину обречённости февральского режима — и нет другой решительной собранной динамичной силы в России, как только большевики: октябрьский переворот уже с апреля вырисовывается как неизбежный. После апреля обстановка меняется скорее не качественно, а количественно».

Историк с такой мыслью, конечно, согласиться не может; это скорее диагноз врача… Работа над эпопеей прекратилась не столько в силу возраста (Солженицын после этого работал ещё пятнадцать лет), сколько от растерянности: нарисовав тысячи картин распада старой России, он так и не смог определить, где, когда, как и почему Россия свернула с верного пути. В своей публицистике, в своих историософических размышлениях Солженицын думал, что вскрыл причины «русской смуты», но не сумел органическим, поэтическим образом сообщить своему читателю это заключение. Такой же разлад между идеологическим проектом и поэтическим свершением можно проследить у многих великих писателей XIX века (Бальзак, Достоевский, Толстой).

Призывы его, раздававшиеся несколько десятилетий, дышали глубокой убеждённостью и тем самым работали на благо всех. Более ста тридцати лет назад старец Зосима отправил «в мир» своего ученика Алёшу. Мир обернулся страшным волком, Солженицын испытал это на себе и показал в своих произведениях. Как и в Алёше, упоение битвой в нём уживается с внутренним, мирным светом, сияющим в конце «Колеса» для некоторых его персонажей. А этот мир сбросил с себя маску идеологии, но остался столь же хищным, и растерянность лишь растёт. Беспощадное колесо крутится. Доколе?..

Александр Солженицын с женой Натальей. Возвращение на Родину. 1994 г.

Диссидент ли Солженицын? Безусловно да: он участвовал в моральном сопротивлении русских правозащитников. Но от ежедневной борьбы воздерживался ради великого дела «Архипелага». Шарль Пеги в 1905 году приветствовал Россию так, словно та была гигантской сценой, где разыгрывались эсхиловские «плакальщицы». «Архипелаг» сходен с «плакальщицами». «Людские горести разнообразны. Кто видел два одинаковых горя?» — сказано у Эсхила. Мир Солженицына полон людскими горестями. И хотя испытывают их русские, это те самые разнообразные горести человечества.

Дискуссия Солженицына с Сахаровым стала спором первостепенной важности, поскольку затрагивала главные вопросы. Как разрешить их, как исправить мир, порождающий человеческие горести? Универсалист Сахаров считал, что мир спасёт наука, если параллельно с ней разовьётся универсальная этика. В своих воспоминаниях он блестяще описывает эту свою встречу с Солженицыным: «Он начал с комплиментов моему шагу, его историческому значению — прервать заговор молчания людей, стоящих близко к вершине пирамиды. Дальше он остро сформулировал — в чём он со мной не согласен. Ни о какой конвергенции говорить нельзя. Запад не заинтересован в нашей демократизации, а сам запутался со своим чисто материальным прогрессом и вседозволенностью, но социализм может его окончательно погубить. Наши же вожди — бездушные автоматы, которые вцепились зубами в свою власть и блага, и без кулака они зубов не разожмут».

Солженицын тоже рассказал о своих встречах с Сахаровым, учёным, ставшим горячим защитником прав человека в СССР, но, увы, выказывающим презрение к России: «С первого вида и с первых же слов он производил обаятельное впечатление: высокий рост, совершенная открытость, светлая, мягкая улыбка, светлый взгляд, теплогортанный голос. Мы просидели с ним четыре вечерних часа, для меня уже довольно поздних, так что я соображал неважно и говорил не лучшим образом. Ещё и необычно было первое ощущение — вот, дотронься, в синеватом пиджачном рукаве лежит рука, давшая миру водородную бомбу. Я был, наверное, недостаточно вежлив и излишне настойчив в критике, хотя сообразил это уже потом: не благодарил, не поздравлял, а всё критиковал, опровергал, оспаривал его меморандум. И именно вот в этой моей дурной двухчасовой критике он меня и покорил! — он ни в чём не обиделся, хотя поводы были, он не настойчиво возражал, объяснял, слаборастерянно улыбался — а не обиделся ни разу, нисколько — признак большой, щедрой души. Потом мы примерялись, не можем ли как-то выступить насчёт Чехословакии — но не находили, кого бы собрать для сильного выступления: все именитые отказывались» («Бодался телёнок с дубом», гл. «Встречный бой»).

Спор в основном вёлся об универсалиях демократии и об историческом времени: по Солженицыну, оно несжимаемо, и любые попытки его ускорить лишь ухудшат положение дел. Вот самый нагруженный символизмом из всех его доводов: воспетое Пушкиным «окно в Европу» было прорублено изнутри, а Запад старался держать Россию на расстоянии, ограничить приток русских в Европу, дать России как можно меньше, — иными словами, захлопнуть это окно. От проницательного взгляда не укроется, что полемика эта продолжается и по сей день, несмотря на умножение и упрочение связей между Россией и Западом.

В «Зияющих высотах» Александр Зиновьев с жестокой иронией описал поведение диссидентов, дав своего рода сводную картину всех человеческих поступков при тоталитарном режиме, — это мрачная фантазия, в финале которой коммунизм построен, утопия осуществлена, и это — диктатура посредственности. Даже падение коммунизма не изменило зиновьевских взглядов. Он рисует неизменное будущее, где отсутствуют героизм и благородные порывы, а единственное спасение для человека — в социальной мимикрии. Персонажи «Зияющих высот» порой снисходительно отзываются о «Правдеце»-Солженицыне: «Не надо его осуждать. Поймите его положение. Формируется человек в одиночку. Пишет так, чтобы никто об этом не догадывался. Если критика — пристрастный несправедливый погром. Если сочувствие — пристрастные некритичные дифирамбы... Правдец есть жертва обстоятельств, хотя и играет роль пророка. Потому и претендует на роль наставника и судьи».

Зиновьев — учёный, специалист по многозначной логике. Рядом с его миром мир Солженицына кажется вполне «эвклидовским». Между ними пролегает незримая граница, отделяющая историка от социолога и специалиста по логике от моралиста. Специалист по логике, выйдя из недр «системы», дрейфует к беспощадному пессимизму. Моралист, выйдя из ГУЛАГа, идёт в сторону Царства Избранных. Бесспорное величие Солженицына в том, что он предпринял самое масштабное облагораживание истории нашего века. И дело не только в том, что он с могучим пылом историка-поэта вывел на свет бесчисленные «каналы», питавшие невидимые острова Архипелага. Писатель, кроме того, облагораживает наши души. Он есть ответ — неистовый, саркастический, жестокий, горячий — и на наши неуклюжие маневры перед лицом тоталитарного Левиафана, и на вопросы «человека бунтующего» (Камю). После него всё становится яснее и чище. Это облагораживание, очищение века и человека принимает поэтическую форму, лирическую и ироническую одновременно: Солженицын поднимает на дыбы русский язык, возвращая ему народную живость и пророческий смысл. Он живое свидетельство тому, что история всё ещё порой говорит устами писателей. Ведь только литература может стянуть воедино и упорядочить несметную массу чувства, негодования, иронии, крика и молитвы — без этого не осмыслить век ГУЛАГов.

См. также
Все материалы Культпросвета