Показать меню
Дом Пашкова
Только Венеция. Образы Италии XXI
Джентиле Беллини. Шествие по площади Сан-Марко. 1496

Только Венеция. Образы Италии XXI

От Грозного до Татлина. Фрагмент новой книги Аркадия Ипполитова

4 мая 2014

Вслед за очерками о Ломбардии в издательстве «КоЛибри» вышла книга Аркадия Ипполитова, посвящённая Венеции. Эти увлекательные прогулки, перемежающиеся историями под стать Боккаччо и Шахерезаде, не избегут сравнения с венецианскими главами «Образов Италии» Павла Муратова, написанными более века назад. Две книги похожи и не похожи ничуть. Естественно, взгляд Ипполитова на Венецию — это взгляд нашего современника, но кроме того, он ещё и более личный. Город будто снимается с универсальных фундаментов и отчаливает от собственных набережных — fondamenti, чтобы отправиться по прихотливым руслам восприятия и пережитого опыта автора книги. Ипполитов не чурается неожиданных параллелей, которые помогают взглянуть на, казалось бы, исхоженную вдоль и поперёк Венецию по-новому. Как, например, в этом отрывке о хрестоматийном соборе Сан-Марко и куда менее известном доме Контарини Улитки.

 

 

 

 

Венеция, Константинополь, Иерусалим и Москва. С первой же нашей встречи мне в соборе Сан-Марко померещилось призрачное сходство с шапкой Мономаха, великой регалией Российской империи. Когда шапка венчала Ивана III в 1462 году, то она представлялась звеном, связывающим Киев с Константинополем, даром императора Константина IX внуку своему по дочери, Владимиру Мономаху, Великому князю Киевскому, и происхождение её, относимое где-то к XI веку, чуть ли не совпадало с основанием собора Сан-Марко. Под этой шапкой у Ивана III зрели великие планы Москву в третий Рим (второй Константинополь) превратить, чему наверняка раззолоченность и куполообразность шапки способствовали, ибо под сводами собора Сан-Марко, также раззолоченными и куполообразными, мозги дожей тоже к Риму и Константинополю обращались. Важность шапки Мономаха особенно возросла, когда она увенчала голову нашего первого царя, Ивана IV по прозвищу Грозный, при котором княжество Московское превратилось в царство Российское. Шапка стала царским символом, и тут-то оказалось, что Константин IX не просто заказал подарок внуку у константинопольских золотых дел мастеров, но что император специально, чтобы внуку угодить, за шапкой в Вавилон посылал, ибо сокровище это покоилось в гробнице Трёх отроков, что из пещи огненной невредимыми вышли. Пиарщики Ивана IV по прозвищу Грозный поведали миру, что шапка изначально принадлежала вавилонскому царю Навуходоносору, сыну Набопаласара, то есть, сами того не осознавая, отнесли её появление на свет не к XI веку, а к VI веку до н. э., для того чтобы, когда первый царь всея Руси её на себя надел, венчаясь на царство, он почувствовал себя наследником не только византийских императоров, но аж самих владык Вавилона.

Иван по прозвищу Грозный всё это и почувствовал, и был Навуходоносор Навуходоносором, но, увы, в дальнейшем проклятые историки выяснили, что шапка Мономаха не имеет ни малейшего отношения ни к Мономаху, ни к Константину, ни к Навуходоносору, а, скорее всего, является наградой, присланной владыкой Золотой Орды кому-то из московских князей. Кому именно, неизвестно, но возможно, что этот очень неудобный головной убор, похожий на тюбетейку, дар Узбек-хана Ивану Калите. Главная регалия русских царей — не что иное, как знак коллаборационистской политики Москвы, то есть добровольного сотрудничества с оккупантами, что определило и обеспечило политический взлёт Московского княжества в начале XIV века. К тому же высказывается предположение, что изначально шапка Мономаха вообще была женской, и в этом случае дар Узбек-хана московскому князю приобретает оттенок двусмысленности: я тебя люблю, и я тебя… Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, вот тебе и истоки русского самодержавия — и как же мне быть теперь с этим дурацким сходством двух знаков византинизма, собора Сан-Марко и шапки Мономаха?

Да никак, нисколько меня не смущают разоблачения идеологических фальшивок Московского царства. Сейчас очень любят настаивать на том, что шапка Мономаха была изготовлена татарскими умельцами, но всё же византийский дух этой драгоценности неистребим: даже если эту шапку и мусульмане сделали, они подражали византийским образцам. Сколько бы мне ни говорили о тюбетейке, я всё же вижу, что формой своей шапка Мономаха повторяет венцы константинопольских императоров, известные нам по изображениям на мозаиках, — похожи ли они на тюбетейки или тюбетейки похожи на них, уже другой вопрос. Тюбетейка, как известно, формой своей к юрте восходит, культурному символу сельджуков, а венец константинопольских императоров — к куполу Святой Софии. Смесь юрты со Святой Софией, что характерна для Московского княжества, царства всея Руси, Российской империи и СССР, в шапке Мономаха и воплотилась, но фантазм, что теперь собором Сан-Марко зовётся, не такая же ли это прихотливая смесь мусульманского тюрбана и византийской короны? Меня вид этого здания, нарушающий все архитектурные принципы, пронзает, заставляя почувствовать нечто вроде «но если по дороге — куст встает, особенно — рябина», захватывая ощущением родственности и нежной близости с Венецией, и я вспоминаю, что венецианцы в русскую словесность вошли одними из первых иностранцев, ибо «Ту Нѣмци и Венедици, ту Греци и Морава поютъ славу Святъславлю, кають князя Игоря, иже погрузи жиръ во днѣ Каялы, рѣкы половецкия, рускаго злата насыпаша. Ту Игорь князь высѣдѣ изъ сѣдла злата, а въ сѣдло кощїево. Уныша бо градомъ забралы, а веселїе пониче», и я блаженно утопаю в гётевском Die Wahlverwandtschaften (роман Гёте «Избирательное сродство». — Прим. ред.). Да и говор московитский теперь чуть ли не самый распространённый среди толпы на пьяцца.

Толпа. Днём плотность наполнения туристами квадратного метра пьяцца Сан-Марко чуть ли не самая высокая в мире, и по забитости человечеством с пьяцца соперничает только площадь перед Храмом Гроба Господня в Иерусалиме. Пустеет пьяцца лишь после полуночи, да и то лишь в low season, с конца сентября по апрель: тогда она становится похожа на пляж Лидо в конце висконтиевской «Смерти в Венеции» — такое же щемящее ощущение конца всего, в том числе и цивилизации. Днём же поразмышлять на пьяцца о закате Европы как-то не удаётся ни летом, ни зимой, слишком уж много вокруг довольных лиц, да и вообще лиц много, и тому, у кого вдруг в Венеции среди бела дня возникнет желание — довольно глупое, конечно, но мало ли что — поразмышлять над историей Венеции и её судьбой, я советую добраться до Ка’Контарини-дель-Боволо, Ca’Contarini del Bovolo, Дома Контарини-Улитки, находящегося также в сестьере Сан-Марко, относительно недалеко от пьяцца.

Скала Контарини-дель-Боволо. Гравюра из книги Адальберта де Бомона "Вокруг света". 1862

Разыскать Ка’Контарини-дель-Боволо не то чтобы очень легко: дворец построен на мысе, образованном слиянием двух каналов, Рио Сан-Лука, Rio San Luca, Канала Святого Луки, и Рио деи-Баретери, Rio dei Bareteri, Канала Беретчиков, и со всех сторон застроен так, что фасад его разглядеть возможно только с воды, наняв гондольера. Однако Ка’Контарини-дель-Боволо знаменит не своим фасадом, а своим двором, в который пробраться трудно, но возможно: надо дойти до Кампо-Манин, Campo Manin, площади, для Венеции весьма заурядной. Церковь, когда-то на ней находившаяся, была разрушена ещё при Наполеоне, а Кредитный банк Венеции, Cassa di Risparmio di Venezia, иначе именуемый палаццо Нерви-Скаттолин, palazzo Nervi Scattolin, единственное теперь примечательное здание Кампо-Манин  —  весьма унылый памятник инженерии 70-х годов прошлого века, созданный Пьером Луиджи Нерви и Анжело Скаттолином, который назвать «архитектурой» как-то язык не поворачивается (обратите внимание, в названии современного строения используется не «ка», «дом», как принято в Венеции по отношению к частным дворцам аристократии, дабы подчеркнуть их отличие от палаццо Дукале, единственного палаццо, а «палаццо», хотя Нерви-Скаттолин — дворец дутый, и на самом деле это ufficio, офис, пышно названный по имени авторов, а не владельцев). На площади надо разыскать скромный указатель со стрелкой и надписью Contarini del Bovolo, а далее следовать указателю, несмотря на сбивчивость поворотов в глухих переулках, которых, кажется, три. Указатель то теряется, то появляется вновь, и вот, пройдя соттопортего, оказываешься в стиснутом со всех сторон домами дворике. В углу, среди остатков сада, когда-то дворцу принадлежащего, притаилось замечательнейшее сооружение, Скала Контарини-дель-Боволо, Scala Contarini del Bovolo, Лестница — обязательно с прописной — Контарини-Улитка. Странное название дворца Лестницей ему и подарено, потому что она представляет особый тип лестниц, обычно называемых scala a chiocciola, «улиточными лестницами» (на венецианском диалекте улитка — bovolo). Архитектором, предположительно определённым, как Джованни Канди, чьё имя мало кому известно, винтовая структура Лестницы вынесена наружу — что редкость, — и получилось семиэтажное сооружение, авангардное и выразительное, ну ни дать ни взять — Башня Татлина.

«Бывает нечто, о чём говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас»  —  сказано в Книге Екклезиаст, и слова эти кажутся очень к месту в узком дворе перед Лестницей Контарини-Улитки. Да уж, много в мире шухеру идёт по поводу революционности Памятника III Коммунистического Интернационала, великой мечты о вознесении в будущее, а вот он, Коммунистический Интернационал по-венециански, в конце XV века в жизнь воплощённый.

Опубликовано с любезного разрешения издательства.

См. также
Все материалы Культпросвета