Показать меню
Работа в темноте
Премьера «Восьмёрки» Учителя и Прилепина

Премьера «Восьмёрки» Учителя и Прилепина

О том, что лишь внимательные люди способны ориентироваться в родных городах, и о живительном мусорном ветре улиц

8 мая 2014 Игорь Манцов

Постановщик «Восьмёрки» Алексей Учитель и автор исходной повести Захар Прилепин настаивают на документальном характере вещи.

Дело происходит в конце 1999-го, и вроде бы на то есть прямые указания ― мелькает некая цифирь, но пока с заявлением об отставке не выступил Борис Ельцин, я прошлого тысячелетия не осознавал. Образа времени нет как нет.

Сразу после сеанса обменялся мнениями с художником Александром Шабуровым: синхронно удивились тому, что толпы русских рабочих куда-то такое бегают, будто протестуют против социальной несправедливости. «Никто никуда, по моим впечатлениям, не бегал, все сидели и лениво чего-то ждали», ― примерно выдохнул Шабуров, я с готовностью согласился.

Ушлые историки в перестройку глумились: моряков на царском флоте кормили отменно, Эйзенштейн в «Броненосце «Потёмкине» нагло врал. Историкам ― можно. Все прочие интуитивно понимают, о чём речь, и для чего у Эйзенштейна во флотских котелках мясо с червями. Метафора. Образ. По моим впечатлениям, работает ― не придерёшься.

В «Восьмёрке» социальное мельтешение и бессмысленно, и спекулятивно. Сидишь, смотришь на мельтешение, лениво прикидываешь: и где же это рабочие сегодня бегают-протестуют? А-а, Ельцин отрекается, это же 99-й. Тогда пускай. Хотя всё равно неправда.

И ведь мысль не унимается, точит мозг: почему всё-таки 1999-й, из чего это видно?

Не видно совсем. Недальнее ретро совершенно не удалось. То и дело на первый план сознания вылезает «съёмочная площадка 2010-х».

Допустим, убедительное близкое к нам ретро ― это лакомство для гурманов. А многие даже и не поморщатся от фальши. Разберём тогда, зачем оно понадобилось, это социальное измерение.

Для маскировки. Скорее всего, бессознательной.

«Восьмёрка» притворяется социальным документом, а на деле является калькой с американского жанрового образования более чем полувековой давности, названного «нуаром».

Нуар ― это большой мутный город, под завязку наполненный грехом и пороком. Граница между добром и злом размыта до неразличимости. Городом или его значительным сегментом (в данном случае ночной клуб и окрестности) правит талантливый злодей. В нуаре это настолько злодейский злодей, что от него прямо-таки пахнет злом, как пряным одеколоном.

Запах привлекает роскошную, никому в этом измерении не понятную дамочку. Способный злодей с тонкой душевной организацией её и балует, и искренне любит. Как своё верное орудие. Как приманку. Как исчадие ада.

Именно она непременно приманит простака из мира, где много работают, трудно живут и до поры не имеют никакого понятия о теневой стороне жизни, о коварстве. Простак до безумия влюбляется, вступает в борьбу за самку с её хозяином.

Простак неправильно оценивает как соотношение сил, так и расстановку фигур. Не понимает, что ставка в метафизическом соперничестве ― не женщина, но его бессмертная душа. В процессе борьбы её инфицирует зло, и ставка, короче, больше, чем жизнь. Вот базовая схема американского нуара.

Эта схема тысячелетней давности ― схема и есть. Когда-то она была донельзя живою, нервною, много сообщающей о мире и о человеке, этот мир населяющем.

Если говорить приблизительно и грубо, но для наглядности только так и станем говорить, получится, что нуар ― это реакция на эпоху джаза, когда цвело необузданное потребление и гедонизм, но и на Великую депрессию. Из потребительского контекста явились сытый злодей и самочка в бриллиантах, тайная жизнь в нелегальных ночных клубах. Из депрессивного контекста ― наивный простак, мечтающий любой ценой выбиться в люди.

Нуар был социокультурно обусловлен, он дитя своего времени и своего места. Заимствование старинной американской схемы есть не что иное, как опыт престижного потребления. Извините, невыстраданного потребления.

В «Восьмёрке» она торчит, подобно ржавому остову грандиозного затонувшего корабля. Её не в силах скрыть ни отечественная социалка, ни «мушкетёрская» составляющая сюжета ― простаку приданы три верных товарища, готовых сложить за него головы.

В недавнем интервью Алексей Учитель много раз говорил о мастерстве сценариста, о законах драматургии. Но ведь главное требование к драматургии ― наличие у сюжета некоей самодвижущей силы. Главный герой, конечно, может вписываться в общеупотребительные схемы, но при этом должен обладать достаточной степенью свободы. Чтобы мы в него и ему верили. Протагонист «Восьмёрки» подобен дрессированной кукле, которую запрограммировали исключительно на подражание.

Учитывая стародавность программы, можно сказать, ― запрограммировали с помощью пожелтевших перфокарт. Не было у нас фееричной эпохи джаза. Не было сражающихся за свои права русских рабочих толп. Необходимо заново придумывать свои Большие Города, наших Злодеев, наших Роковых Мадам и наших Простаков.

А может, наши амплуа и наши регулярные маски будут вовсе иными? Отдельными. Уникальными. Россия ― не Америка. Америка, хорошо это или плохо, далеко. Живёт своей жизнью, питается своим искусством.

Алексей Учитель в своей кинематографической практике слишком ставит на «ремесло». Но ведь американские «ремесленники» не занимаются калькированием. Их зубодробительные схемы ― плоды работы над собственной социальной реальностью.

Кто же будет работать над нашей социальной реальностью и выбирать из неё работающие сюжетные схемы?

Самое трудное для понимания, видимо, вот что. Американская и, шире, западная массовая продукция есть плод негордой соревновательной работы. Тот же нуар, равно как и десятки других тамошних жанровых образований, рождались не в «муках творчества», а в мусорных кучах, которые набрасывали, силясь развлечь толпу и попутно подзаработать, не претендующие остаться в вечности «ремесленники».

Дешёвые книжечки, сомнительные фабулы, силящиеся понравиться человеку из толпы, то есть лихорадочно угадывающие его бессознательные потребности, ― вот первоначальный капитал и материал для последующего брожения идей.

Для последующей возгонки Смыслов.

В своём  интервью «Культпросвету» Захар Прилепин, с которым я часто и во многом соглашаюсь, показательно настаивает на приоритете «высокой литературы», которая, дескать, останется в веках и в тысячелетиях, в отличие от быстро стареющей киношки.

Неудивительно, что с такой-то волей к сильным, проверенным культурным образцам он придумывает «Восьмёрку» как парафраз давно готового, канонического и, я бы даже сказал, авторитетного сюжета!

Все эти затейливые молитвы, обращённые к русской классической литературе давних веков или к абстрактной духовности, нужно бы оставить. Американцы почитают своего Мелвилла (так до конца и не переведённого на русский), своих Джеймса или Уитмена не меньше, чем наши ― Гоголя с Достоевским. Это, однако, не застит американцам зрение, не затыкает уши.

Они внимательны к «здесь и сейчас», к голосу улицы, к запросу человека толпы. Именно и только поэтому американская массовая культура доминирует ещё и в мировом масштабе. Нам вовсе не нужны «ремесленники», этих и без того хватает, не продохнуть!

Нам не нужны, впрочем, и «художники» ― видели, знаем, не интересуемся и не верим.

Нам необходимы всего-навсего внимательные люди. Жизнь ― уникальна, каждое мгновение о чём-то шепчет или вопит.

Наше теперешнее кино ― неинтересное, ибо без всякого любопытства относится к неузаконенному мусорному ветру отечественных улиц. Наше искусство занимается воспроизводством статусов, для чего и обращается к проверенным статусным же образцам. Мастера искусств боятся ошибиться, ибо тогда статусу каюк.

Не уверен, что этот текст на что-нибудь в этом отношении повлияет и кого-нибудь убедит. Мне было неинтересно, я посмотрел не попытку жанра, не путешествие в неизвестность, а так называемый «верняк». Я удивлён, что у группы сильных мастеров хватило сил и терпения столь долго и дорого заниматься чужими общими местами, психологически на это тратиться.

До тех пор, пока у нас не станет престижным искреннее любопытство, русского Большого Города мы не увидим.

См. также
Все материалы Культпросвета