Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2014 году: Максим Осипов и Алексей Никитин
Пермь 35. © Pierre Perrin/Sygma/Corbis

Русская литература в 2014 году: Максим Осипов и Алексей Никитин

12 мая 2014 Игорь Зотов

Чехов - не Чехов

Новый сборник повестей и рассказов Максима Осипова «Волною морскою» напрашивается на волну сравнений с Чеховым. Практикующий врач, пишет в малом жанре, живёт и работает в чеховских местах: от Тарусы до Мелихова — час езды. Сам Осипов, впрочем, к подобным параллелям равнодушен:

Я люблю Чехова, но зачем сравнивать? Вообще сравнивать современного автора с классиками — то же, что сравнивать своего нового приятеля с горячо любимым умершим родственником — сравнение всегда будет не в пользу приятеля. Мы такие, мы стали такими, как мы есть, потому что у нас были родители и потому что мы читали классическую русскую литературу.

Первое и главное несовпадение между двумя писателями — это то, что Чехов жил литературным трудом, а Осипов живёт докторским. Эта разница выражена не только в количестве написанного — в новый сборник вошли многие ранее опубликованные вещи. В книге собраны «случаи из практики», как правило, драматические. Например, решают заморозить старушку, которая всё никак не соберётся помереть. Или врач пытается не дать умереть своей пациентке только потому, что «в первые шесть недель после родов это считается как материнская смертность, а если потом, то нет».

У доктора Чехова такого рода драмы — большая редкость, но он и врачеванием занимался время от времени. Доктор Осипов работает по своей «основной специальности», и литература для него в какой-то мере — хобби. Вероятно, писать удаётся урывками, а значит, каждую вещь нужно пытаться сделать как можно более яркой.

Я, например, сколько ни силюсь, а не могу понять, как писал Чехов. Вроде самые обычные слова поставлены в самом обычном порядке, никакой нарочитой возгонки смыслов, ни специально созданных кульминаций — всё тихо и гладко, а ощущение — водоворота, куда затягивает тебя чеховский ритм. У Осипова иначе. Каждый новый рассказ у него именно выстроен. Он может начаться ёрнически и залихватски, как, например, «Домашний кинотеатр», а закончиться почти пафосно:

Кто сказал, что любой человек вызывает жалость? — гордая мысль, слишком гордая, чтоб быть правильной. Разбираться надо в каждом отдельном случае. Один гениальный писатель на старости лет ушёл от жены, которая ему родила тринадцать детей, другой же, напротив, так и не предпринял замышленного побега. Целые книги пишут, изучают мотивы гения, а настоящего знания нет. Почему же мы думаем, что понимаем так называемых обыкновенных людей? Недавнее происшествие: на всеобщее обозрение случайно выплыли эсэмэски от абонентов одного из сотовых операторов, много-много, десятки тысяч. Сенсация: ни экономика, ни текущая политическая ситуация, ни предстоящие выборы не беспокоят людей. Так всё — детали, мелочи, в основном же — любовь, любовь...

У Чехова повествование почти всегда идёт в третьем лице, иногда — от первого лица, неизменно, не меняя ракурса. У Осипова «Человек эпохи Возрождения» начинается и заканчивается монологом охранника, между ними — повествование о главном герое. Взгляд изнутри, затем снаружи и опять изнутри — ловкий, прыткий  взгляд.

Но одно, несомненно, роднит Осипова с классиком: оба не дают прямых оценок своим героям, оставляя это увлекательное занятие читателю. По-моему, это профессиональное: врач всегда знает о своём пациенте больше, чем кто-либо другой.

История без прикрас

Издатели назвали роман Victory Park киевлянина Алексея Никитина «пугающе пророческим». Неправда. Реклама.

Роман занял второе место в номинации «Крупная проза» Русской премии-2014, и по делу. Это проза и крупная, и хорошая. Мне она напомнила классические романы ХХ века: «Манхэттен» американца Джона Дос Пассоса и «Улей» испанца Камилло Хосе Селы. Из-за коротких эпизодов, каждый из них посвящён своему герою, поначалу возникает ощущение мозаичности сюжета. Вскоре всё встаёт на свои места, и в финале, надо отдать должное мастерству Никитина, мозаика складывается в гармоничное панно.

Роман, написанный в прошлом году, обращён к событиям 30-летней давности, к последним годам эпохи «развитого социализма» в одном, отдельно взятом районе города Киева. То есть Victory Park — это не пророчество и не антиутопия (на что намекают издатели), а исторический роман. Если бы Никитин написал его в 1985 году — тогда да, пророчество в нём содержалось бы. Но сегодня ему неоткуда взяться – автор уже знает, что происходило сначала в СССР, а затем в России и на Украине в эти 30 лет. И происходит по сей день. В 1985-м, очевидно, и рассуждения одного из героев романа, антиквара Малевича, читались бы иначе:

Россия не может жить по правилам. Ни по своим, ни по чьим бы то ни было. Никогда не жила... И сейчас не станет. Мы все нарушаем их. Все. Вся страна. Каждый из нас.

И упоминание тем же героем запрещённой в СССР антиутопии «Остров Крым» Василия Аксёнова носило бы пророческий характер.

Теперь-то мы знаем, что середина 80-х была эпохой не развитого, а загнивающего социализма: бессмысленный Афган и тотальная коррупция; милиционеры-наркодельцы и циничные гебисты, подпольные фабриканты и подпольные революционеры, ушлые фарцовщики и кухонные диссиденты. Эту эпоху автор воспроизводит с отменной точностью, всё правдиво от бытовых мелочей до политических оценок.

Вот к примеру, о ветеранах-афганцах:

Они возвращались из какого-то дикого мира, о котором здесь не знали почти ничего, да и не очень хотели знать. Это прежние «правильные» ветераны когда-то защищали и освобождали свой дом, свою страну, а теперь аккуратно ходили на торжественные митинги, терпеливо стояли на трибунах, принимали цветы у пионеров. Их не трясло от обиды и ярости, потому что они знали, за что воевали, потому что с ними вместе воевал весь народ. А афганцы не успели ничего понять, даже вернувшись домой. И у тех из них, кого вроде бы не задело, кто уцелел физически, не стал наркоманом и не утратил способности солнечным утром радоваться предстоящему дню, всё равно рано или поздно, не после третьей рюмки, так после четвёртой, отказывали тормоза.

Или об отношении к большевикам бывшего махновца:

Единственным чувством, которое испытывал Максим Багила к большевикам, была ненависть — злая, яростная, обжигающая крутым кипятком ненависть к сильным и вероломным врагам. Он не забыл ни одного предательства Махно большевиками, долго помнил и не желал прощать ни одного из друзей, взятых в плен, а потом расстрелянных или зарубленных даже без решения трибунала на майданах украинских городков при стечении частью испуганных, а больше безразличных обывателей. Он не прощал им даже врагов, ведь пообещал же Фрунзе сохранить жизнь белым, оставшимся в Крыму. А вместо этого большевики по приказу секретарей Крымского обкома Белы Куна и Землячки (Розалия Залкинд. — Прим. ред.) десятками тысяч казнили не только офицеров, но и гимназистов, священников, сестёр милосердия. Топили их в море, расстреливали и даже не хоронили потом по-человечески.

Читая эти отрывки, можно подумать, что Victory Park — это художественно оформленная историко-политическая декларация. К счастью, нет. Это роман, и именно любовная интрига приводит всё действие. Авторский юмор вплетён в него ненавязчиво. Один из героев книги, тот самый бывший махновец, обладает даром прорицания. Казалось бы, Никитину и карты в руки: ничего ведь не стоило Максиму Багиле сделать прогноз лет этак на двадцать-тридцать вперед, предсказать киевский майдан и сегодняшний Крым. К чести автора, он не воспользовался этим сомнительным преимуществом и остался строго в рамках исторического романа.

Sergei Dovlatov Way

 

Городской совет Нью-Йорка может принять решение о присвоении одной из улиц города имени писателя Сергея Довлатова. Довлатов эмигрировал в США в 1978 году и прожил в Нью-Йорке почти двадцать лет. Если всё сложится удачно, то улица с чисто нью-йоркским названием 63rd Drive уже летом станет Sergei Dovlatov Way, и вообще первой в этом городе улицей, названной именем российского писателя. Любопытно, что Нобелевский лауреат Иосиф Бродский прожил в этом городе дольше Довлатова, но ни улицы, ни переулка Бродского там пока нет.

Самые читающие тюрьмы в мире

Хороший пример российским зонам подают власти Калабрии, административного региона на юге Италии. Местным преступникам готовы скостить сроки за чтение книг. Каждая прочитанная книга сокращает тюремный срок на три дня. В течение одного года он может быть урезан не более чем на 48 дней. Портал The Local подсчитал, что в таком случае, эффективным шагом к свободе станет чтение 16 книг в год. Правда, не сообщается, учтены ли такие важные показатели, как толщина книги и её формат, оговорены ли сами носители — бумажные или электронные. Предложение распространяется лишь на тех заключённых, чей срок наказания — не менее шести месяцев. Подобные просветительские цели уже поставлены перед собой исправительными учреждениями Бразилии.

См. также
Все материалы Культпросвета