Показать меню
Дом Пашкова
Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича, 1915-1918

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича, 1915-1918

Как вслед царю Николаю скрутили царя Михаила

13 мая 2014

В серии книг издательства "ПРОЗАиК" под редакцией Владимира Хрусталева, посвященных семье Романовых, опубликованы дневники младшего брата Николая II, великого князя Михаила Александровича. Предлагаем вашему вниманию фрагменты его записей за март и октябрь 1917 года с обширными комментариями историка.

В марте 1917-го Александр Керенский записал: «Было решено, что великий князь должен отречься...» Михаил Романов — генерал-адъютант свиты, член Государственного совета и в 1899–1904 гг., до рождения цесаревича Алексея Николаевича, — наследник российского престола. В 1912 году в Вене вступил в морганатический брак с Наталией Вульферт. За то был лишен всех должностей и права оставаться в России. В начале Первой мировой войны получил прощение и вернулся с семьёй на родину. В 1914–1916 командовал Туземной (Дикой) дивизией, в 1916–1917-м — Вторым кавалерийским корпусом. Кавалер ордена Св. Георгия IV степени (1915). 3 марта 1917 года отказался принять престол до решения Учредительного собрания. Был подвергнут арестам: Временным правительством в дни корниловского мятежа и Петроградским ВРК во время Октябрьского переворота. В марте 1918 года по постановлению Совнаркома выслан в Пермь, где в ночь на 13 июня похищен чекистами и расстрелян.

Принято полагать, что в.к. Михаил отказался от власти вслед за Николаем. Но он уже потому не мог этого сделать, что власти не брал, и этот факт отмечается многими современниками. Да, 3 марта 1917 года в Петрограде, в квартире на Миллионной, 12, он подписал некий документ, условно именуемый манифестом об отречении. Но этот документ не был отказом от трона, равно как не был согласием его принять. По сути, Михаил не сказал тогда ни да ни нет, предоставив решать вопрос о власти Учредительному собранию. Оно должно было выбрать образ правления в России — монархию или республику, а также гарантировать законную передачу полномочий от одного монарха другому или — парламенту. Де-факто правление Михаила длилось несколько часов, с 11 часов ночи 2 марта (отречение Николая II) до трех пополудни 3-его (его собственное условное отречение). Де-юре он по сей день остается последним российским государем. Учредительное собрание начало работу 5/18 января 1918 года, и в тот же день было разогнано большевиками. Переход власти в России совершился де-факто.

 

Из пояснений читателю

В.к. Николай Михайлович — двоюродный дядя Николая и Михаила. В Первую мировую состоял при верховном главнокомандующем. Участник великокняжеского заговора против Распутина, после убийства «старца» сослан в свое имение Грушёвка. Приветствовал Февральскую революцию, был близок с министром юстиции (март — сентябрь 1917), а затем главой Временного правительства (8 июля — 25 октября 1917) Александром Керенским. Расстрелян большевиками в Петропавловской крепости 28 января 1918 года. 

Дети: Георгий (Беби) — сын великого князя Михаила Александровича и Наталии Вульферт (с 1915-го графини Брасовой)Наталья (Тата) — падчерица, дочь Брасовой от первого брака с музыкантом Сергеем Мамонтовым. 

Сильвия, Приорат, Зверинец — парки Гатчины.

Джонсон Николай Николаевич — англичанин по гражданству и русский по происхождению, секретарь Михаила Александровича. Убит вместе с ним в ночь на 13 июля 1918 года под Пермью. 

Георгий — троюродный брат Михаила, великий князь Георгий Михайлович. Расстрелян большевиками 28 февраля 1919 года в Петропавловской крепости вместе с Дмитрием Константиновичем, Николаем Михайловичем и Павлом Александровичем Романовыми. 

Князья Путятины — друзья и родственники Михаила Александровича. Сергей Михайлович Путятин был женат на в.к. Марии Павловне, кузине Михаила. В их квартире на Миллионной,12, великий князь ночевал, когда задерживался в Петрограде. Именно здесь утром 3 марта 1917 года он подписал Акт об отказе от трона до решения Учредительного собрания. 

Кирилл Владимирович — великий князь, двоюродный брат Николая II, внук Александра II, состоял в очереди на престол, пока в 1905 году против воли императора и канонов православия не заключил морганатический брак со своей двоюродной сестрой Викторией Федоровной (урожденная принцесса Виктория-Мелита Саксен-Кобург-Готская). В дни Февральской революции привёл гвардейский экипаж в Думу и поддержал Временное правительство. В начале марта, как многие великие князья, подписал отречение от престола. Летом 1917-го уехал в Финляндию, а затем во Францию, где 31 августа 1924 года объявил себя императором Всероссийским Кириллом I.

Недошедшая телеграмма Николая IIНе дожидаясь отречения, Временное правительство, Дума и командующие фронтами изолировали государя. Большая часть его телеграмм не отправлялась. В числе прочих была задержана депеша Михаилу, уведомлявшая о передаче престола. Владимир Дмитриевич Набоков (отец писателя, кадет, депутат I Государственной думы, после февральской революции — управляющий делами Временного правительства) вспоминал, что великий князь очень подчёркивал свою обиду, что брат его «навязал» ему престол, даже не спросив его согласия.

 

 

 

Март 1917

2 марта (четверг). Петроград

Утром получил ответное письмо от [М.В.]Родзянко300. Нас не беспокоили за день301. Езда на автом<обилях> продолжалась, стрельба прекратилась, солдаты заполняли все улицы, не обращая никакого внимания на офицеров, — вообще должен прибавить, что все последние дни царила полная анархия. Юзефович приехал из Царского [Села] около 5 ч., также заехали и Капнисты. Был веч<ером> [великий князь] Николай М<ихайлович>, кот<орый> носит исключительно штатское, а вместо сапог калоши, кн. [О.П. Путятина] заметила, что калоши, вероятно, надеты на голую ногу.

 

3 марта (пятница). Петроград

В 6 ч. утра мы были разбужены телеф<онным> звонком. Новый мин<истр> юст<иции> Керенский мне передал, что Совет Мин<истров>302 в полном его составе приедет ко мне через час303.

На самом деле они приехали только в 9 ½...304 (далее страница дневника не заполнена).

 

4 марта, суббота

Петроград и Гатчина.

В 11 ч. Дж<онсон> и я поехали на Балт<ийский> вокзал, нас сопровождали двое офицеров, а в другом моторе ехали двое юнкеров с винтовками. По дороге к нам присоединился Юзефович.

Вокзал был переполнен ниж<ними> чин<ами>, всюду были пулеметы и ящики с патронами. Мы поехали с экстренным поездом — со мною ехали Юзефович и Дж<онсон>. У вагона находилась рота, с кот<орой> я здоровался, а при уходе поезда собравшаяся толпа меня приветствовала. Около 1½ мы приехали в Гатчину. Я вздохнул с облегчением, когда, наконец, приехал домой. [Великий князь] Георгий М<ихайлович> живет у нас уже со вторника (он прибыл с фронта и решил остаться пока здесь). К завтраку пришли также адъютанты Георгия — кн. Эристов и [К.Д.]Нарышкин, живут они в вагоне на Варш<авском> вок<зале>. Днём и вообще весь день мы

оставались дома и все время разговаривали, тем было много305. К обеду Эристов и Нарышкин опять пришли. Погода была днем солнечная, ут<ром> вьюга, около 7°. Порядок постепенно устанавливается306.

 

5 марта. Воскресенье

Гатчина.

В 11 ч. Наташа, Георгий, Тата и я поехали во дворец в церковь307. До завтрака прошлись в саду. Днем Наташа и я катались в санях, поехали через Зверинец на Егерскую [слободу], где оставили у Фуражкина Волчка. Затем в Приорате немного прошлись. Встречали нижних чинов, многие не отдавали честь308. После чая читали газеты, «Новое Время» и «Речь», кот<орые> сегодня в первый раз вновь появились после недельного перерыва309. Был [В.Р.] Диц и рассказывал, как его арестовали и повезли в Гос<ударственную> Думу в среду. Вечером писал дневник, кот<орый> не писал несколько дней. Погода была солнечная, на солнце немного таяло, в тени 6°, снега прибавилось очень много. Георгий здесь проживает со вторника.

 

 

 

6 марта. Понедельник

Гатчина.

Встали поздно. К завтраку приехал Сергей А<лександрович> [Шереметевский] из Москвы и передал нам тамошнее настроение — в Москве все прошло мирно и совсем без кровопролития.

Целый день сидели дома и без конца разговаривали310. Около 6 ч. приехали — Алеша и [Я.Д.]Юзефович. К обеду приехали также и адъютанты Георгия. В 9½ Алёша и Юзефович уехали, да Сергей А<лександрович> также, а мы разошлись в 11½. Погода пасмурная, шел снег, 10°.

В Петрограде настроение улучшается и порядок восстанавливается, извозчики появились, трамваи начнут работать завтра, но в войсках дисциплины еще почти нет, что более чем печально311.

 

7 марта. Вторник

Гатчина.

Утром сидел в кабинете с Георгием. Днем Наташа, [К.Д.]Нарышкин и я поехали в санях на Егерскую [слободу]. К нам подошел [В.Р.]Диц, и мы навестили Волчка у Фуражкина, а затем пошли пешком через всю Егерскую, у ворот сели в сани и возвратились домой. К чаю к нам приехала кн. Екатерина П<авловна> Путятина, а немного позже Михаил П<авлович> [Путятин], кот<орый> был выбран по новому правилу солдатами в ротные командиры. Он был

всем происшедшим за последние дни очень взволнован. Они уехали в 6¾. После обеда читали газеты. Погода была солнечная, днем было около 8–10°, а веч<ером> 20°.

 

8 марта. Среда

Гатчина.

Утром я гулял в саду с Георгием. Днем приехала Инна А<лександровна>. Наташа и я прокатились в санях, через Мариенбург и Егерскую [слободу]. К чаю приехали Вяземские из деревни. Был

также Майхровский, завед<ующий> Конторой Георгия. До обеда мне читал вслух Вяземский, газеты крайне интересны312. Погода была солнечная, но холод всё продолжается, днем 9°, веч<ером> 15°. С каждым днем всё становится спокойнее.

 

9 марта, четверг

Гатчина.

В 11 ч. приехал Юзефович. В 2.40 он уехал вместе с Вяземскими.

Днем Наташа и я сделали прогулку в санях. После чая читали газеты. Вечером читали и разговаривали. Погода была солнечная, 6°. Сегодня приехал Ники из Могилева. Его привезли в Царское [Село] в Александровский дворец, где он находится под арестом с своей семьей313.

 

10 марта, пятница

Гатчина.

В 11½ я поехал к адмиралтейству, оттуда на лыжах сделал прогулку по озеру, кот<орое> еще все под льдом. За завтраком был Шеффер, кот<орый> приезжал к Георгию. Днем Георгий, Наташа и я

сделали прогулку в санях, проехали через Мариенбург и обратно ехали по Егерской. После чая читали. В 7 ч. приехали Вяземские.

 

11 марта, суббота

Гатчина.

Утром гулял с Вяземским и Дж<онсоном>, были также и в Приорате. После завтрака Вяземские уехали и с ними [К.Д.]Нарышкин, кот<орый> приехал к завтраку. Вяземские поехали в Попелево, а оттуда он поедет в корпус. Около 2½ приехали с Рижского фронта Мария В<асильевна> [Шелапутина] и Фанни М<аврикиевна> [Руперти], они оставались у нас до 4 ч., из Петрограда уезжают веч<ером> в Москву. До обеда читали газеты314. К обеду был п<олковник>

Рейер, кот<орый> получил предписание от нового правительства занять должность завед<ующего> Гат<чинским> Двор<цовым> управ<лением>. Вечер провели, как всегда, в разговорах. Погода была пасмурная, 2° мор<оза>. От 6 до 7 [часов] был Масленников (Черкесского полка), рассказывал много интересного.

 

12 марта, воскресенье

Гатчина.

В 11 ч. Наташа, Тата и я поехали в церковь. На дворцовой башне развевался отвратительный красный флаг, говорили, что жители требовали, чтобы был снят с купола двуглавый орёл, но это удалось отстоять315. К завтраку был Майхровский. Днём заезжал [В.Р.]Диц. Затем Наташа, Прасковья И<вановна> [Авьерино] (кот<орая> также приехала к завтраку) и я сделали прогулку в санях в Приорате. В 5¾ приехали — Оболешев и Алёша. Они уехали в 9½. Погода была

пасмурная, 1° тепла. Все эти дни в Зверинце шла пальба по бедным оленям, которых перебили в громадном количестве. Стреляли солдаты разных частей. Пули долетали даже до города. Вчера на них, т.е. на этих охотников, сделали облаву и прекратили, к счастью, эту бойню и хулиганство.

 

14 марта, вторник

Гатчина.

Утром читал. К завтраку приехал кн. Эристов. В 3 ч. ко мне приехал [П.М.]Макаров (помощник комиссара мин<истерства> дв<ора>). Он осматривал дворец, — с ним приехал вновь назначенный в Гатчине комендант рот<мистр> Свистунов. Затем была дочь А.В. Чарторийского и рассказала о смерти своего отца, кот<орый> был убит 1 марта пьяными матросами Балтийского экипажа. До чая Георгий и я прошлись по саду318. Затем приехал Курнаков, а немного позже Алёша. До обеда я писал письма, затем принял п<олковника> Рейера. Вечером приехали Крестьяновы. Погода была пасмурная, 2° теп<ла>.

 

Примечания

300 В письме М.В. Родзянко (октябрист, в 1906–1907 гг. член Государствнного совета, с 1911-го депутат, а потом председатель Государственной думы. — Прим. ред.) к великому князю Михаилу Александровичу читаем: «2 марта 1917 г. Теперь все запоздало. Успокоит страну только отречение от престола в пользу наследника при вашем регентстве. Прошу вас повлиять, чтобы это совершилось добровольно, и тогда сразу все успокоится. Я лично сам вишу на волоске и могу быть каждую минуту арестован и повешен. Не делайте никаких шагов и не показывайтесь нигде. Вам не избежать регентства. Да поможет вам Бог исполнить мой совет — уговорить Государя. Вашего Высочества всепреданнейший слуга М. Родзянко» (цит. по: Никитин Б.В. Роковые годы: Новые показания участника. С. 170).

Создаётся впечатление, что Родзянко скорее ставил в известность Михаила Романова о варианте отречения Николая II, чем просил его согласия.

Кадет П.Н. Милюков в своих воспоминаниях признавался: «Мягкий характер великого князя (имеется в виду Михаил Александрович. — В.Х.) и малолетство наследника казались лучшей гарантией для перехода к конституционному строю» (Милюков П.Н. Воспоминания, 1859–1917. Т. 2. Нью-Йорк, 1956. С. 284).

301 Слух о том, что Михаил Александрович якобы добивается престола, переполошил остальных членов императорской фамилии. Великий князь Павел Александрович немедленно обратился за разъяснениями к третьему участнику коллективно подписанного 1 марта «Манифеста великих князей». 2 марта он писал Кириллу Владимировичу: «Дорогой Кирилл. Ты знаешь, что я через Н.Н. (имеется в виду Н.Н. Иванов, присяжный поверенный. — В.Х.) все время в контакте с Государственной Думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Брасовой. Может быть, это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески, всеми способами, сохранить Ники престол. Если Ники подпишет манифест, нами утверждённый, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и Временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему это письмо. Крепко тебя и Диску (имеется в виду супруга Кирилла великая княгиня Виктория Фёдоровна. — В.Х.) обнимаю. Твой дядя Павел» (ГА РФ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 174. Л. 1–1об.). В тот же день Павел Александрович обратился с тревожным письмом к М.В. Родзянко: «Глубокоуважаемый Михаил Владимирович, как единственный оставшийся в живых сын Царя Освободителя, обращаюсь к Вам с мольбой сделать всё от Вас зависящее, дабы сохранить конституционный престол Государю. Знаю, что Вы ему горячо преданы и что Ваш поступок проникнут глубоким патриотизмом и любовью к дорогой Родине. Я бы не тревожил Вас в такую минуту, если бы не прочитал в «Известиях» речь министра иностранных дел Милюкова и его слова о регентстве великого князя Михаила Александровича. Эта мысль о полном устранении Государя меня гнетёт. При конституционном правлении и правильном снабжении армии — Государь, несомненно, поведёт войска к победе. Я бы приехал к Вам, но мой мотор реквизирован, а силы не позволяют идти пешком. Да поможет нам Господь и да спасёт Он нашего дорогого царя и нашу Родину. Павел Александрович» (ГА РФ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 161. Л. 1–1об.). Великий князь Кирилл Владимирович, бывший в курсе событий и знавший, где находится Михаил Александрович, в ответном письме Павлу Александровичу от 2 марта писал: «Дорогой дядя Павел! Относительно вопроса, который тебя беспокоит, до меня дошли одни лишь слухи. Я совершенно с тобой согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы, работает ясно и единомышленно с нашим семейством, он прячется и только сообщается секретно с Родзянко. Я был все эти тяжёлые дни совершенно один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и Родиной, спасая положение, признавая новое правительство. Обнимаю, Кирилл» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2098. Л. 1; Ф. 644. Оп. 1. Д. 410. Л. 1).

302 Имеется в виду Временное правительство, образованное 2/15 марта 1917 г. Временным комитетом IV Государственной думы по соглашению с руководством Петросовета. Правительство возглавил князь Г.Е. Львов. 6/19 мая, после апрельского кризиса, было создано первое коалиционное Временное правительство, в которое наряду с представителями либеральных и правых партий вошли лидеры эсеров и меньшевиков: В.М. Чернов, А.Ф. Керенский, И.Г. Церетели, М.И. Скобелев. Третье (второе коалиционное) Временное правительство было образовано 24 июля / 6 августа. В него входили семь кадетов и примыкавших к ним, пять эсеров и народных социалистов, три меньшевика. Возглавил правительство А.Ф. Керенский. Четвёртое (третье коалиционное) правительство, образованное 1/14 сентября под председательством Керенского, сразу передало власть Совету пяти (Директории), который объявил Россию республикой. Наконец, последнее Временное правительство (председатель А.Ф. Керенский в составе шести кадетов и примыкавших, двух эсеров, четырёх меньшевиков, шести беспартийных) существовало с 25 сентября / 8 октября по 25 октября / 7 ноября 1917 года.

 

 

303 А.Ф. Керенский описывал эти события в мемуарах и многочисленных публикациях со значительными смысловыми разночтениями. Сопоставим по возможности эту информацию. В воспоминаниях «Россия на историческом повороте» он, в частности, указывал: «Когда Родзянко вернулся в Думу после своего телефонного разговора с Алексеевым, мы решили связаться с великим князем, который, возвратившись из Гатчины, остановился у княгини Путятиной в доме № 12 по Миллионной, и информировать его о событиях минувшей ночи. Было 6 утра, и никто не решился обеспокоить его в столь ранний час. Но в такой ответственный момент вряд ли стоило думать о соблюдении этикета, и я решил сам позвонить домой княгине. Должно быть, там все уже были на ногах, поскольку на мой звонок немедленно ответил личный секретарь и близкий друг великого князя англичанин Джонсон. Я объяснил положение и спросил, не согласится ли великий князь принять нас утром между 11 и 12 часами. Утвердительный ответ последовал через несколько минут.

Во время обсуждения вопроса о том, какую позицию нам следует занять на встрече с великим князем, большинство высказалось за то, чтобы разговор от нашего имени вели Родзянко и князь Львов, а остальные бы присутствовали в качестве наблюдателей.

Однако, как я и предполагал, с возражением против этого выступил Милюков, сказавший, что он имеет право, как государственный деятель и как частное лицо, в этот жизненно важный момент истории России высказать великому князю свою собственную точку зрения. После краткой дискуссии по моей инициативе было решено предоставить Милюкову столько времени для изложения его взглядов великому князю, сколько он сочтёт необходимым» (Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте: С. 150–151).

Однако позднее в широко известной за рубежом книге «Русская революция 1917», теперь изданной и в России, он писал иначе:

«Почти до наступления дня мы продолжали обсуждать вопрос с Милюковым, пока ещё не зная, насколько сам Михаил Александрович осведомлён о происходящем. В любом случае следовало предупредить его планы, каковы б они ни были, пока мы сами не найдём решение.

Великий князь находился на частной квартире своих друзей в доме 12 на Миллионной. Разузнали номер телефона, и совсем ранним утром я попросил меня соединить. Ответили сразу. Как я и предполагал, окружение великого князя, следившее за развитием событий, всю ночь не ложилось в постель.

— Кто у аппарата? — спросил я.

Это был адъютант Его Императорского Высочества.

Представившись, я попросил адъютанта предупредить великого князя, что Временное правительство предполагает через несколько часов прибыть для переговоров с ним и просит до этого не принимать никакого решения.

Адъютант обещал немедленно передать.

В тот же ранний час мы договорились, наконец, отправиться к великому князю, не дожидаясь возвращения Гучкова и Шульгина, несколько задержавшихся на обратном пути в Петроград. Было решено, что великий князь должен отречься и передать верховную власть Временному правительству, пока Учредительное собрание окончательно не определит форму правления. Милюков заявил, что немедленно выйдет из Временного правительства, если ему не позволят изложить великому князю мнение меньшинства. Мы согласились» (Керенский А.Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 69).

Передача трона была неожиданна для великого князя Михаила Александровича, которому бывший царь с дороги в Могилёв (со станции Сиротино, что находится в 45 км западнее Витебска) 3 марта в 14 ч. 56 мин. послал телеграмму:

«Петроград.

Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.

События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники» (Скорбный путь Михаила Романова: от престола до Голгофы: документы, материалы следствия, дневники, воспоминания / Сост. В.М. Хрусталев, Л.А. Лыкова. Пермь, 1996. С. 41).

Однако, по заверению графини Н.С. Брасовой, великий князь Михаил Александрович эту телеграмму не получал.

304 Все перечисленные выше события Февральской революции предшествовали главному акту политического спектакля, а по сути разыгранному фарсу с отречением Михаила Романова, обернувшемуся трагедией для судеб народа и России и открывшему путь диктатуре большевиков.

3 марта в 10 часов утра в квартире князя Путятина началось совещание, на котором решали — объявлять Михаилу Романову о возложении на себя императорских обязанностей или нет?

Чтобы реконструировать ход этого совещания, обратимся к дневнику французского посла Мориса Палеолога, который 4 марта 1917 года сделал следующую подробную запись:

Суббота, 17 марта (дата указана по н. ст. — В.Х.)

Погода сегодня утром мрачная. Под большими тёмными и тяжёлыми облаками падает снег такими частыми хлопьями и так медленно, что я не различаю больше парапета, окаймляющего в двадцати шагах от моих окон обледенелое русло Невы: можно подумать, что сейчас худшие дни зимы. Унылость пейзажа и враждебность природы хорошо гармонируют с зловещей картиной событий.

Вот, по словам одного из присутствовавших, подробности совещания, в результате которого великий князь Михаил Александрович подписал вчера своё временное отречение.

Собрались в десять часов утра в доме князя Павла Путятина, № 12 по Миллионной.

Кроме великого князя и его секретаря Матвеева присутствовали: князь Львов, Родзянко, Милюков, Некрасов, Керенский, Набоков, Шингарёв и барон Нольде; к ним присоединились около половины десятого Гучков и Шульгин, прямо прибывшие из Пскова.

Лишь только открылось совещание, Гучков и Милюков смело заявили, что Михаил Александрович не имеет права уклоняться от ответственности верховной власти.

Родзянко, Некрасов и Керенский заявили, напротив, что объявление нового царя разнуздает революционные страсти и повергнет Россию в страшный кризис; они приходили к выводу, что вопрос о монархии должен быть оставлен открытым до созыва Учредительного собрания, которое самостоятельно решит его. Тезис этот защищался с такой силой и упорством, в особенности Керенским, что все присутствовавшие, кроме Гучкова и Милюкова, приняли его. С полным самоотвержением великий князь сам согласился с ним.

Гучков сделал тогда последнее усилие. Обращаясь лично к великому князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:

— Если вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве «Регента империи на время, пока не занят трон», или, что было бы ещё более прекрасным, титул в качестве «Прожектора народа», как назывался Кромвель. В то же время вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному собранию, как только кончится война.

Эта прекрасная мысль, которая могла еще всё спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших.

Среди этого всеобщего смятения великий князь встал и объявил, что ему нужно несколько мгновений подумать одному, и направился в соседнюю комнату. Но Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:

— Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой.

Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:

— Успокойтесь, Александр Фёдорович, моей супруги сейчас нет здесь, она осталась в Гатчине.

Через пять минут великий князь вернулся в салон. Очень спокойным голосом он объявил:

— Я решился отречься.

Керенский, торжествуя, закричал:

— Ваше Высочество, вы — благороднейший из людей!

Среди остальных присутствовавших, напротив, наступило мрачное молчание; даже те, которые наиболее энергично настаивали на отречении, как князь Львов и Родзянко, казались удручёнными только что совершившимся, непоправимым. Гучков облегчил свою совесть последним протестом:

— Господа, вы ведёте Россию к гибели, я не последую за вами на этом гибельном пути.

После этого Некрасов, Набоков и барон Нольде отредактировали акт временного и условного отречения, Михаил Александрович несколько раз вмешивался в их работу и каждый раз для того, чтобы лучше подчеркнуть, что его отказ от императорской короны находится в зависимости от позднейшего решения русского народа, предоставленного Учредительным собранием.

Наконец, он взял перо и подписал. В продолжение всех этих долгих и тяжёлых споров великий князь ни на мгновенье не терял своего спокойствия и своего достоинства. До тех пор его соотечественники невысоко его ценили; его считали человеком слабого характера и ограниченного ума. В этот исторический момент он был трогателен по патриотизму, благородству и самоотвержению. Когда последние формальности были выполнены, делегаты исполнительного комитета не могли удержаться, чтобы не засвидетельствовать ему, какое он оставлял в них симпатичное и почтительное воспоминание. Керенский пожелал выразить общее чувство лапидарной фразой, сорвавшейся с его губ в театральном порыве:

— Ваше Высочество! Вы великодушно доверили нам священный сосуд вашей власти. Я клянусь вам, что мы передадим его Учредительному собранию, не пролив из него ни одной капли» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. Пг., 1923; М., 1991, С. 362–365).

Обратимся к дневнику великого князя Андрея Владимировича, который пересказал ход событий со слов их очевидца М.А. Караулова:

«Когда все собрались у Миши, каждый изложил свою точку зрения на текущие события и все, кроме Милюкова, уговаривали Мишу отречься. Керенский наиболее ярко характеризовал момент. Он заявил, что поступился всеми своими партийными принципами ради блага отечества и лично явился сюда. Его могли бы партийные товарищи растерзать, но вчера ему удалось «творить волю партии» и ему доверяют. Вчера ещё он согласился бы на конституционную монархию, но сегодня после того, что с церквей расстреливали город, негодование слишком сильное, и Миша, беря корону, становится под удар народного негодования, из-под которого вышел Ники. Успокоить умы теперь нельзя, и Миша может погибнуть, а с ним и они все. Милюков же настаивал на принятии, ссылаясь на исторические примеры, что от Самодержавия до Республики скачок слишком большой и опыты в этом направлении даром не проходили.

Выслушав всех, Миша заявил, что ему крайне трудно принять решение, раз между членами Думы нет единства во взглядах, и просил разрешения переговорить с Родзянко и князем Львовым наедине: Родзянко отказался, ссылаясь на то, что все должны присутствовать, но Караулов и Керенский заявили, что надо дать Мише полную возможность принять свободное решение и против разговора с двумя лицами не имеют (так в тексте. — В.Х.) при условии, что Миша ни с кем посторонним разговаривать не будет даже по телефону. Потом Миша удалился с Родзянко и князем Львовым и через полчаса вышел обратно и заявил, что, памятуя пользу родины, он отрекается от своих прав до изъявления народной воли Учредительным собранием. Тогда выступил вперед Керенский и заявил в сильном волнении: «Ваше Императорское Высочество, я вижу, Вы честный человек!»

После этого было преступлено к составлению акта, причем Миша настоял, чтобы акт был редактирован не в виде Манифеста от имени императора, а в виде акта, исходящего от него как не императора, и все выражения «Мы» заменил на «Я». Обмен мнений длился около 3–4 часов. Волнение всех было большое. Один из членов совещания всё пил холодную воду, другой нервно обтирал пот со лба. Даже Караулов, который уверяет, что всегда отличался крепкими нервами, и тот был взволнован. Насколько момент был тревожен, видно со слов Караулова. Акт об отречении Ники они не публиковали до окончательного решения вопроса с Мишей, чтоб избежать междувластия. Во время совещания всё время посматривали в окно, не идёт ли толпа, ибо боялись, что их могут всех прикончить, хотя поездка к Мише держалась в тайне. Боязнь контрреволюции у всех была большая, и первые дни не знали, кто возьмёт верх» («Позорное время переживаем»: Из дневника великого князя Андрея Владимировича / Публ. В.М. Хрусталёва и В.М. Осина // Источник. 1998. № 3. С. 53.).

Следует заметить, что если бы «контрреволюция взяла верх» (т.е. сторонники прежней законной власти победили), то революция именовалась бы по-другому: мятеж или бунт в отдельном городе Петрограде. Профессиональный военный юрист великий князь Андрей Владимирович с горькой иронией писал в дневнике: «Больше всех удивлялся успеху революции китайский посланник. У них миллион голов отрубили и дело не закончили, а здесь убито всего около 200 человек, и он признал, что русский народ высоко культурен, хотя китайская [культура] и старше и лучше русской» (цит. по: Источник. 1998. № 3. С. 53).

305 Разговор, конечно, касался последних событий и возможных последствий произошедшего. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал-­лейтенант А.А. Мосолов так описывает атмосферу этих роковых для России дней:

«В Пскове вблизи Государя не было никого из его семьи. Великие князья узнали о совершившемся факте, и их мнения никто не спрашивал ни до, ни после. Семья была бессильна что ­либо изменить. И Николай Александрович, и Михаил Александрович приняли свои решения одни, без всякой попытки снестись с родными, не посоветовавшись ни с кем из них, ни даже между собою. Революционная волна была для них столь неожиданна, что отрезала всякую возможность совещаний.

Однако Государь в роковой день не мог внять совету семьи не только по материальным условиям, но и вследствие постепенно сложившихся отношений. Этот росчерк пера во Пскове стоил жизни семнадцати членам династии меньше чем за два года. Большинство этих погибших не покинули России исключительно из преданности своему монарху, не желая побегом усугублять его положение.

Как создались такие отношения и какую форму они приняли в каждом отдельном случае, это я постараюсь выяснить дальше. Пока же изложу положение членов императорской фамилии в самый момент отречения.

Великий князь Дмитрий Павлович за несколько недель до того был отправлен на персидский фронт за причастность к убийству Распутина — акт, которым он надеялся спасти царя и династию.

Великий князь Кирилл Владимирович во главе командуемого им гвардейского экипажа отправился в Думу, надеясь этим способствовать установлению порядка в столице и спасти династию в критический момент. Попытка эта не нашла поддержки и осталась безрезультатною.

Наместник на Кавказе Николай Николаевич коленопреклоненно умолял царя об отречении.

Великая княгиня Мария Павловна вместе с сыном, Андреем Владимировичем, находилась в Кисловодске.

Бывшие на фронте великие князья остались пассивными свидетелями переворота. Находившиеся в Петербурге не объединились вокруг Михаила Александровича, когда после отречения Государя за себя и наследника он стал императором» (Мосолов А.А. При дворе последнего императора: Записки начальника канцелярии министра Двора. СПб., 1992. С. 118–119).

306 Вечером 3 марта состоялось заседание Временного правительства. Одним из обсуждавшихся вопросов было опубликование актов об отречении императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. Об этом заседании читаем в воспоминаниях Ю.В. Ломоносова:

«Около половины одиннадцатого появился князь Львов, испуганный, растерянный. Привёз отречение Михаила. Подождали ещё немного Керенского и затем уселись. Чтобы отпустить нас с Сидельниковым, начали с вопроса об опубликовании актов.

— Как назвать эти документы?

— По существу это суть манифесты двух императоров, — заявил Милюков.

— Но Николай, — возразил Набоков, — придал своему отречению иную форму — форму телеграммы на имя начальника штаба. Мы не можем менять эту форму...

— Пожалуй. Но решающее значение имеет отречение Михаила Александровича. Оно написано вашей рукой, Владимир Дмитриевич, и мы можем его вставить в любую рамку. Пишите: «Мы, милостью Божией Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая... объявляем всем верным подданным нашим: тяжкое бремя...»

— Позвольте, позвольте... да ведь он не царствовал.

Начался горячий спор.

— С момента отречения Николая Михаил являлся действительно законным императором... Михаилом II, — докторально поучал Набоков. — Он почти сутки был императором... Он только отказался восприять верховную власть.

— Раз не было власти, не было царствования.

— Жестоко ошибаетесь. А малолетние и слабоумные монархи?

Спор ушёл в дебри государственного права. Милюков и Набоков с пеной у рта доказывали, что отречение Михаила только тогда имеет юридический смысл, если признать, что он был императором...

Полночь застала нас за этим спором. Наконец около 2 часов ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги названия актов» (Ломоносов Ю.В. Воспоминания о мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 263–265).

В «Акте» великий князь Михаил Александрович отказывался от власти до вынесения решения Учредительным собранием. Здесь же содержался призыв к гражданам России подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы, «возникшему и облечённому всей полнотой власти» (Отречение великого князя Михаила Александровича // Известия. 1917. 4 марта).

По мнению ряда современников событий, «Акт» уничтожил «парламентский строй», введённый Манифестом отречения от престола императора Николая II, и создал полновластное Временное правительство (см.: Савич Н.В. Воспоминания. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 208). Однако в этом «Акте» Михаил Романов не принял верховную власть и поэтому ничего уничтожить или создать не мог. Документ лишь консервировал на некоторое время политическую ситуацию, порождённую Манифестом Николая II, гарантировавшим России «парламентский строй».

О «стабилизации» положения в стране писал в дневнике 4 марта 1917 года генерал­-квартирмейстер Северного фронта В.Г. Болдырев:

«В 7 час. утра закончили все распоряжения об отпечатании и распубликовании обоих манифестов, приказа верховного главнокомандующего и его же воззвания.

Между тем уже началось брожение. Ермолаев (дежурн. ген. штаба фронта) звонил мне, что автомобилисты II роты оскорбили религиозное чувство казаков, начав аплодировать после их молитвы и благодарить за прослушанный концерт.

Поступок скверный, я сейчас же отправился в роту; роту составляли полуинтеллигенты, мастеровые и вообще более или менее развитой элемент, на некоторых лицах уже было новое выражение любопытства и задора. Я в очень резкой форме указал им на неуместность их поступка, заявил, что они, едва добившись свободы, сами же нарушают её, учиняя насилие над свободой человеческой совести. Рота молча выслушала мои слова и дружно ответила на благодарность за службу — бунтарство ещё не выявилось наружу; оно зрело где­-то глубоко внутри.

У кое­-кого из солдат на груди уже красовались красные банты — эмблема революции. Ещё раньше я встретил на улице нижнего чина охранной роты с таким же бантиком. Когда я спросил его, зачем он надел бантик, солдат почтительно ответил, что этим он приветствует новый порядок. Вспомнив, что конвой депутатов Гос. Думы Гучкова и Шульгина был украшен такой же эмблемой, я разъяснил солдатам роты, что я не настаиваю на отмене бантов, так как уверен, что через 2–3 дня они сами перестанут носить их, сам же банта не надену, так как формой это не установлено. Долго разъяснял им необязательность знаменитого приказа № 1 Совета Солдатских и Рабочих Депутатов, заявив, что мы имеем новую установившуюся власть и таковой этот Совет не состоит.

На моё обращение: всё ли понятно из моих слов, выступил довольно развязный с виду шофёр и по вопросу об отдании чести выдвинул следующий тезис: «Честь отдается погону, установленному царём; царя-батюшки нет — не надо и погон, а тогда не надо и отдания чести».

«А деньги с портретом царя ты тоже не признаёшь?» — задал я ему неожиданный вопрос; шофёр смутился и пробормотал: «Так то ведь деньги». — «Но пока их не заменят другими, они ведь в силе; то же самое и с отданием чести — выйдет новый закон, её отменяющий, тогда и отменим». Аргумент подействовал, рискованная в эти дни тема об отдании чести не произвела взрыва, большинство добродушно улыбалось.

Из роты поехал в мастерскую — там дело обошлось глаже. Солдаты приветствовали громким «ура», красных бантов пока не было.

К вечеру город обнаруживал всё большее и большее оживление. Получилась телеграмма об убийстве командующего Балтийским флотом адмирала Непенина, об аресте финляндского ген. губернатора Зейна, его помощника Боровитинова и коменданта Выборгской крепости ген. Петрова...

В городе (имеется в виду Псков. — В.Х.) тревога росла. На вокзале тысячная толпа хозяйничала, обезоруживая офицеров. Убит начальник распределительного пункта полк. Самсонов» (Красный архив. 1927. № 4(23). С. 256–257).

 

307 В первых числах марта 1917 г. некоторые архиереи Русской православной церкви объясняли пастве смысл произошедших событий, руководствуясь содержанием текста «Акта» великого князя Михаила Александровича. Призывая народ к безусловному подчинению Временному правительству как законной власти, священнослужители напоминали, что это правительство — временное и должно обеспечить созыв Учредительного собрания, которое предоставит всем гражданам возможность сказать своё слово по поводу дальнейшего устроения верховной власти. Архиепископ Пермский и Кунгурский Андроник (Владимир Никольский) 4 марта 1917 г. обратился с архипастырским призывом «Ко всем русским православным христианам», в котором, изложив суть Высочайших «Актов», охарактеризовал сложившуюся в России ситуацию как междуцарствие. Призвав всех оказывать всякое послушание Временному правительству, он сказал: «Будем умолять Его Всещедрого, да устроит Сам Он власть и мир на земле нашей, да не оставит Он нас надолго без царя, как детей без матери. Да поможет Он нам, как триста лет назад нашим предкам, всем единодушно и воодушевлённо получить родного царя от Него Всеблагого Промыслителя» (РГИА. Ф. 797. Оп. 86. 1917. III отд. V стол. Д. 12. Л. 89а об.).

308 «Приказ № 1 по гарнизону Петроградского округа», изданный 1 марта 1917 г. Петросоветом, содержал положения о гражданском равноправии солдат и офицеров, самоуправлении солдат во всём, кроме сугубо военных вопросов. Решать повседневные дела поручалось выборным комитетам, а политические вопросы — солдатским представителям в Совете. Этот приказ предписывал всем воинским частям: «1) немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов», 2) избрать представителей в Совет Р.Д., 3) подчиняться «во всех своих политических выступлениях» Совету Р. и С.Д. и комитетам, 4) исполнять приказы военной комиссии Государственной Думы, если они не противоречат приказам и постановлениям Совета. Всего было восемь пунктов, по сути, подрывающих воинскую дисциплину. При этом положение на фронте не улучшилось, а многие политические лидеры «Прогрессивного блока» были заняты исключительно расширением сфер своего личного влияния. Временное правительство вместо укрепления армии и тыла для победы на фронте только декларировало верность союзникам по Антанте. Английский посол Дж. Бьюкенен позднее сетовал в воспоминаниях: «Что касается ведения войны, то эта задача оказалась невероятно трудной, чтобы не сказать невозможной, благодаря опубликованию Советом 14 марта (по н. ст. — В.Х.) знаменитого приказа № 1 — запрещая солдатам отдавать честь офицерам, передавая дисциплинарную власть солдатским комитетам и подчиняя войска в политическом отношении приказаниям Совета, он сильно подрывал дисциплину в армии. Заявление правительства, опубликованное в первой его декларации, относительно того, что воинские части, принимавшие участие в революционном движении, не должны быть ни разоружены, ни переведены из Петрограда, не поправило дело» (Бьюкенен Дж. Моя миссия в России: Воспоминания дипломата. Т. 2. Берлин, 1924, С. 53).

309 Стоит отметить, что уже 5 марта 1917 г. в газете «Петроградский листок» появились ложные утверждения: «У императрицы нашли проект сепаратного мира с Германией... У Протопопова найдена переписка с Александрой Фёдоровной, подтверждающая слухи о попытках заключить сепаратный мир». Любопытно, что лондонская «Таймс» 3 марта 1917 г. так писала о событиях в России: «Основная опасность заключалась в том, что царь мог бы недостаточно быстро осознать положение и сопротивляться революции или отложить своё решение. Но у него, видимо, хватило мудрости и бескорыстного патриотизма, чтобы не идти этим путём. Отказавшись от верховной власти по собственной воле, он избавил свой народ, как мы надеемся, от гражданской войны и социальной анархии. Наиболее опасный момент уже пережит. Если бы царь предпочёл сопротивляться требованиям Думы, то он, несомненно, мог бы встретить поддержку со стороны многих войсковых частей. Однако он понимал, какими последствиями такое решение угрожало России и тому великому европейскому делу, которому царь так верно служил». На следующий день, 4 марта, «Таймс» продолжила тему: «События в России явились большей неожиданностью для миллионов там, нежели для нас здесь, в Англии, потому что у нас почва была тщательно подготовлена бесчисленными статьями о «тёмных силах», о Распутине и так называемых немцах, правящих Россией. Более того, британское общественное мнение очень помогло обеспечить успех этому движению... Но прогерманизма в России было меньше, чем где бы то ни было в Европе. Если царь действительно отрёкся — он поступил благородно. Он, несомненно, мог найти силы большие, чем те, которыми располагает Дума, и сражаться в гражданской войне, проливая кровь тысяч людей и разоряя свою страну. Он всегда был монархом-идеалистом и царствовал, окружённый интригами и неуместными поступками, которые затемняли и часто сводили к нулю его слова. Наблюдатели со стороны в большинстве своём чувствуют, что царизм держал Россию воедино, а если это единство отнять — Россия пойдёт прахом» (цит. по: Солженицын А.И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках: В 4 узлах: Узел III: Март Семнадцатого. Т. 7. М., 1994. С. 632–633).

310 В широко известной книге Роберта Мэсси «Николай и Александра» есть любопытные строки: «Отречение Николая и Алексея сделало царём великого князя Михаила. В народе существовало старинное поверье: когда на трон взойдёт Михаил, Россия достигнет своей многовековой цели — присоединит Константинополь. Со времён первого Романова, основателя династии, до сих пор не было царя по имени Михаил. Теперь младший брат Николая II становится Михаилом II. Были и другие благоприятные предзнаменования. Великобритания и Франция, прежде постоянно блокировавшие продвижение России на юг, сейчас стали её союзниками и в этом вопросе. Константинополь был обещан России как награда в победоносной войне. Если бы Михаил взошёл на трон, а союзные армии выиграли войну, создались бы необходимые предпосылки для того, чтобы народное поверье стало действительностью» (Мэсси Р. Николай и Александра: Биография. М., 2003. С. 504).

311 Высказанное великим князем Михаилом Александровичем мнение касалось главным образом положения в войсках, находящихся в Петрограде и его окрестностях. Так, командир лейб-гвардии Преображенского полка на фронте генерал Н.Н. Шиллинг позднее делился воспоминаниями об этом периоде: «Когда я сообщил моим измайловцам печальную новость об отречении Государя, то увидел, какое гнетущее впечатление она произвела на офицеров полка: появилась какая-то безнадёжность, упадок энергии, так как каждый сознавал, сколько горя несёт России эта перемена, особенно тогда, когда все надёжные войска находились на фронте. Этой перемены могли желать только враги родины или слепые фанатики. Через несколько дней пришли манифесты Государя Императора и великого князя Михаила Александровича; я, пользуясь тем, что полк ещё находился в резерве, приказал собрать весь полк со всеми командами, дабы лично объявить им Высочайшие манифесты. Когда полк построился и мне было об этом доложено, я вышел к полку, обошёл, здороваясь, все батальоны и команды, а потом, приказав подвести ближе ко мне всех солдат, лично прочел манифесты и разъяснил им наш общий долг перед родиной, сказав, что как в каждой семье есть отец и мать, так и у нас были царь-отец и родина-мать; и как иногда семья теряет отца, оставаясь лишь с матерью, так и у нас сейчас: отец наш, царь, ушёл, а осталась наша мать — родина, и наш святой долг ещё крепче сплотиться круг нашей осиротелой родины, хранить и защищать её до последней капли крови. Затем разъяснил солдатам, что великий князь Михаил Александрович до созыва и решения Учредительного собрания не хочет принять царский престол; а потому: «Братцы, — обращаясь к солдатам, сказал я, — наш долг, когда придёт время созыва Учредительного собрания, чтобы все наши подавали голоса за великого князя Михаила Александровича», а теперь всем нам остаётся одно: снял папаху, осенив себя крестным знамением, сказал: «Господи, сохрани нам законного царя Михаила!» И весь полк, как один человек, снял папахи и осенил себя крестным знамением. Вот яркая картина того настроения, которое царило в то время на фронте почти во всех строевых частях. Я подчёркиваю — в строевых частях на фронте, так как то, что творилось в тылу и, особенно, в запасных частях Петроградского гарнизона, распропагандированного революционными агитаторами, не может служить доказательством, что армия была революционно настроена. Не правы те лица, говорящие в своих воспоминаниях о «тыловом бунте» в последних числах февраля 1917 года в Петрограде, называя его «революцией» и указывая, что то такой, то другой гвардейский полк присоединился к восставшим и принимал участие в революции. Это неверно уже потому, что все настоящие гвардейские полки в это время были на фронте, а в Петрограде были лишь запасные батальоны гвардейских полков, причём чья-то невидимая, но сильная и вредная рука совершенно изъяла эти батальоны из подчинения командирам полков, бывшим в то время на фронте, и, вместо того чтобы командир полка являлся полным хозяином запасного батальона как неотъемлемой части полка, батальоны эти и полки не имели между собой настоящей твёрдой связи, а являлись как бы отдельными, самостоятельными единицами, что очень вредно отразилось в моральном отношении, в смысле понимания подчинённости, как в составе офицеров, так и нижних чинов» (Шиллинг Н.Н. Из моих воспоминаний с 3 марта 1917 г. по 1 января 1919 г. // 1917 год в судьбах России и мира: Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 327–328).

312 Газета «Русское слово» поместила в этот день сообщение «Отречение Михаила Александровича», в котором читаем: «Подробно рассказал А.Ф. Керенский об обстоятельствах, сопровождавших отречение Михаила Александровича.

— Михаилу Александровичу мы решили дать гарантию свободного решения вопроса. Мы поехали к нему без всякой охраны. У него также не было никакой охраны, и так же, как и мы, он был безоружным.

М.В. Родзянко сообщил ему о полученной от царя телеграмме о том, что царь, отрёкшись от престола, передал власть ему, брату, но тут же заявил, что для него, Михаила Александровича, и для страны будет лучше, если власть будет отдана нам. Изложил мотивы.

Один из нас, оставивший за собою право отстаивать свою точку зрения, изложил великому князю своё мнение.

Речь этого депутата, казалось нам, длилась вечность. Это было в тот критический момент, когда вся Дума была окружена нервно настроенными войсками, когда нас ждали, ожидая определённого решения. В это время подъехал один опоздавший, оказавшийся сторонником сохранения прав регента. Начались прения, при которых всё время присутствовал Михаил Александрович, — прения по вопросу о том, что нужно делать. Михаил Александрович вслушивался внимательно и спокойно, часто задавал вопросы. Когда прения кончились, Михаил Александрович заявил, что желает поговорить наедине с князем Г.Е. Львовым и М.В. Родзянко. М.В. Родзянко наедине говорить отказался, ссылаясь на решение членов исполнительного комитета действовать солидарно до конца. Но мнение М.В. Родзянко не встретило поддержки у остальных, указавших председателю Думы, что ему настолько доверяют, что он может согласиться на какой угодно разговор наедине.

Михаил Александрович ушёл с князем Г.Е. Львовым и М.В. Родзянко в соседнюю комнату.

Вернувшись через некоторое время, он заявил, что считает, что интересы страны и родины должны стоять выше всего, а посему соглашается с мнением большинства и решает подписать акт отречения.

— Михаил Александрович, — сказал я ему, — до сих пор я был открытым врагом всей вашей семьи, но теперь должен сказать, что вы поступили как гражданин, и я беру на себя обязательство говорить об этом всюду!..

Текст отречения обсуждался тут же, в присутствии великого князя, и тут же им был подписан».

Однако в газетах были и другие сообщения. В это время в периодической печати разворачивалась антимонархическая кампания. Так, «Русская воля» 8 марта 1917 г. писала:

«НИКОЛАЙ БЫВШИЙ. Да будет проклята лжеромановская династия ныне и присно и во веки веков! Первое преступление «немкиного мужа» — это измена и предательство. Коварный лицемер, предатель в душе, вероломный, неискренний и лживый... Если дело Мясоедова расследовать в глубину, то нити потянутся к дворцам». Не отставали в этой пропагандистской кампании и другие газеты, включая «Новое время»: «...Теперь мы узнали, что в России была крупная немецкая партия. Она опиралась на государыню, которая не могла забыть, что в Германии её братья и родственники. Немецкая партия хотела поражения России. Она находилась в сношении с германским штабом и выдавала военные тайны. Предателей будут судить, и на суде выяснятся все подробности» (см.: Солженицын А.И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках: В 4 узлах: Узел III: Март Семнадцатого. Т. 8. М., 1995. С. 73).

313 Постановлением Временного правительства, из десяти членов первого состава которого не менее пяти были членами масонских лож, бывший царь и его семья были подвергнуты домашнему аресту. В журнале № 10 заседания Временного правительства от 7 марта 1917 г. было записано:

«Слушали: 1. О лишении свободы отрёкшегося императора Николая II и его супруги. Постановили: 1) Признать отрёкшегося императора Николая II и его супругу лишёнными свободы и доставить отрёкшегося императора в Царское Село.

2) Поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставить для охраны отрёкшегося императора наряд в распоряжение командированных в Могилёв членов Государственной Думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семена Фёдоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина.

3) Обязать членов Государственной Думы, командируемых для сопровождения отрёкшегося императора из Могилёва в Царское Село, предоставить письменный доклад о выполненном ими поручении.

4) Обнародовать настоящее постановление» (ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 2. Д. 1. Ч. 1. Л. 15).

Таким образом, не высохли ещё чернила на актах об отречении от престола Николая II и о временном отложении восприятия верховной власти его братом Михаилом Александровичем и передаче ими всей полноты власти «законному» Временному правительству до решения Учредительного собрания, как эта власть поспешила объявить об аресте бывших «венценосцев». Первый управляющий делами Временного правительства кадет В.Д. Набоков позднее справедливо констатировал: «Ведь, в сущности говоря, не было никаких оснований — ни формальных, ни по существу — объявлять Николая II лишённым свободы. Отречение его не было — формально — вынужденным. Подвергать его ответственности за те или иные поступки в качестве императора было бы бессмыслицей и противоречило бы аксиомам государственного права. При таких условиях правительство имело, конечно, право принять меры к обезврежению Николая II, оно могло войти с ним в соглашение об установлении для него определённого местожительства и установить охрану его личности. Вероятно, отъезд в Англию и для самого Николая был бы всего желательнее. Между тем актом о лишении свободы завязан был узел, который и по настоящее время остался не распутанным. Но этого мало. Я лично убеждён, что «битьё лежачего» — арест бывшего императора — сыграло роль свою и имело более глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей. Он придавал «отречению» характер «низложения», так как никаких мотивов к этому аресту не было указано» (Набоков В.Д. Временное правительство: Воспоминания. М., 1991. С. 32–33).

Николай II после возвращения из Ставки (Могилёва) записал в дневнике 9 марта: «Скоро и благополучно прибыл в Царское Село — в 11½ ч. Но, Боже, какая разница, на улице и кругом дворца внутри парка часовые, а внутри подъезда какие­-то прапорщики! Пошёл наверх и там увидел душку Аликс и дорогих детей. Она выглядела бодрой и здоровой, а они все лежали в тёмной комнате. Но самочувствие у всех хорошее, кроме Марии, у кот<орой> корь недавно началась. Завтракали и обедали в игральной у Алексея. Видел доброго Бенкендорфа. Погулял с Валей Долг<оруковым> и поработал с ним в садике, т.к. дальше выходить нельзя!! После чая раскладывал вещи. Вечером обошли всех жильцов на той стороне и застали всех вместе» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 73–74).

314 В газете «Известия» в этот день была помещена статья «Как содержится Николай Романов», в которой сообщалось: «Смутные разноречивые слухи о судьбе Николая Романова после его ареста сильно волновали революционный народ в лице рабочих и солдат. Ходили предположения о том, что Временное Правительство согласно немедленно же отпустить Николая вместе с семьёй за границу и таким образом создать угрозу делу свободы. Не может быть двух мнений о том, что Николай Романов, знающий наши военные тайны и, кроме того, обладающий колоссальными богатствами, хранящимися за границей, смог бы и то и другое использовать для борьбы со свергшим его народом.

Вполне поэтому естественно, что Исп<олнительный> Ком<итет> Совета Рабочих и Солдатских Депутатов постановил Николая Романова ни в коем случае за границу не выпускать и содержать его во власти революционного народа под охраной надёжных войск. А для того чтобы выяснить, в каких условиях содержится Николай Романов теперь, и для принятия, в случае необходимости, тех или других мер для его действительной охраны, исключающей всякую возможность его побега или отправления за границу, Исп<олнительный> Ком<итет> делегировал в Царское Село члена Совета Союза офицеров-республиканцев, комиссара Исп<олнительного> Комитета при Временном Правительстве Масловского, наделив его чрезвычайными полномочиями и командировав на помощь ему подпоручика Тарасова­-Родионова с небольшою воинской командой, руководимой офицерами. Днем 9 марта названная делегация отправилась в Царское Село. Оставив вооружённую команду с офицерами на вокзале, Масловский с Тарасовым-Родионовым отправились в ратушу Царского Села для переговоров с комендантом Царского Села и начальником гарнизона.

Из ратуши комиссар в сопровождении поручика Тарасова-Родионова отправился в Александровский дворец, место содержания Николая Романова.

Как выяснилось, Главнокомандующим Петроградского округа генерал­-лейтенантом Корниловым были даны строжайшие инструкции охранявшей дворец части никого не впускать, не выпускать из дворца. Тем не менее на основании чрезвычайных полномочий, данных Исполн<ительным> Комитетом комиссару, его и его спутника впустили в караульное помещение внутри дворца, где подпоручик Тарасов-Родионов остался в комнате дежурного офицера, а комиссар вместе с начальником караула и комендантом дворца отправился дальше, чтобы лично убедиться в надёжности охраны. Весь Александровский дворец, все его многочисленные отдельные флигеля и здания, равно как и весь парк, охраняются сильными караулами, которые стерегут все входы и выходы, никого не пропуская. Придворная прислуга — всевозможные повара, лакеи и разная челядь — тоже находится на положении арестованных. Внутри своих помещений они все имеют право свободного прохода из одной комнаты в другую и таким образом имеют возможность исполнять свои прежние обязанности.

Николай Романов содержится во дворце изолированно и не имеет непосредственного сообщения с другими членами своей семьи. Взят один кусочек дворца, вернее, его отдельное крыло, с целой анфиладой комнат, и в пределах этих помещений Николаю дана полная свобода. При нём находятся для компании Бенкендорф, Долгоруков, Нарышкин и Мордвинов (последних двух во дворце не было. — В.Х.) — это его дружеская свита. К их услугам имеются лакеи разных рангов, скороходы и арапы, — словом, этот уголок дворца сохранил полностью свою дореволюционную физиономию и характер.

По просьбе комиссара Масловского Николай был ему предъявлен. По словам делегата, бывший монарх имел усталый, хотя и бодрящийся, вид, лицо опухшее, взгляд тяжёлый, исподлобья.

Видимо, он был очень стеснён новым своим положением и «смотринами».

Что касается его «свитских», то они были явно шокированы происходящим и держались совершенно в стиле «арапов», стоявших в своих расшитых золотом куртках у дверей внутренних покоев, как будто ничего не случилось, стараясь видом своим показать, что они, по-прежнему, служат «Императору»» (Известия Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 11 марта. № 15).

315 Временным правительством 12 марта 1917 г. была отменена смертная казнь, которая заменялась срочной или бессрочной каторгой. В этот же день было объявлено о передаче в казну земель и доходов кабинета отрёкшегося императора.

318 14 марта 1917 г. великий князь Георгий Михайлович написал письмо в Петроград своей кузине и родной сестре Николая II в.к. Ксении Александровне, в котором сообщал:

«Душка Ксения. Тебе, вероятно, известно, что я прибыл в Петроград на Варшавский вокзал в ночь с 27 на 28 февраля. Я спокойно спал в своем вагоне, но вот меня разбудил Дубарев и говорит, что в городе идёт стрельба и форменный бунт. Мой мотор за мной приехать не мог, а пришёл только Батасов, который пробирался на вокзал более двух часов, и сообщил о том, что там происходит, тогда я попросил увезти меня с моими вещами в Гатчину, и вот нашли паровоз, который согласился меня отвезти; в 10 час. утра я уехал и в двенадцатом часу прибыл в Гатчину, сегодня ровно две недели тому назад. С тех пор я проживаю у Миши и Наташи; они страшно любезны со мною и меня от себя не отпускают. Чуть не каждый день я пробую и пытаюсь соединиться с тобой. Но мне это не удается. Душка, моя милая, как бы мне хотелось утешить тебя хоть чем­-нибудь, одна только на всё Воля Божья, и нет никакого сомнения, что Господь ведёт всё к лучшему и надо потерпеть смиренно ниспосланные Им великие испытания, и потом всё будет хорошо. Все мы более или менее знали, что этим должно было всё кончиться, предупреждали, говорили, писали. У меня совесть совсем чиста, т.к. 12 ноября из штаба Брусилова с его ведома и через него я писал Ники и предупреждал, что грозовые тучи надвигаются, которые всё сметут, и умолял его учредить ответственное министерство, но, увы, он не внял ни моим мольбам, ни мольбам Сандро, Николая Алексеева, отца Шабельского, Кауфмана и многих других беззаветно преданных ему людей. Теперь это безвозвратно. Очень вероятно, будет введена республика, несмотря на то, что большинство этого не желает, но меньшинство уже терроризировало благомыслящую часть, и она молчит и прячется. Даже мои честные музейцы и те пока не хотят республики, но она, по-моему, имеет очень большие шансы.

Ты не можешь себе представить, насколько больно читать этот помой, который выливается во всех газетах на бывшего императора; лежачего не бьют, но это пишут жиды.

Но, к ужасу моему, я прочёл отвратительную статью моего старшего брата (имеется в виду Николай Михайлович. — В.Х.), т.е. с его слов написанная корреспонденция, а затем «интервью» Кирилла и, наконец, третьего дня Павла. Боже мой, какая гадость, это низко и недостойно, это месть, но кому они мстят? — Лежачему. Они его теперь не боятся и мстят. Мы можем говорить между собой о чём нам угодно, но выносить грязь на улицу и поносить несчастного человека — это низко. Даже на словах эти выходки великих князей произвели скверное впечатление. Конечно, я и до сих пор в ярости против Аликс и так останусь на всю жизнь; она его погубила, в этом нет никакого сомнения. Теперь я хлопочу, чтобы меня отпустили к моей семье, впрочем, я об этом хлопочу с первого дня революции, но мне не хочется, чтобы думали, что я убежал, и поэтому я хочу обставить это вполне легально. У меня есть теперь надежда, что меня отпустят, можешь себе представить, что будет за радость для меня, когда я окажусь окружённый женой и детьми!

Я ежедневно теперь молюсь, чтобы Господь послал меня к семье. Мне сказали, что ты, вероятно, скоро уедешь в Ай-­Тодор и будто Мама и все вы будете там. Дай Бог Вам всем всего хорошего.

Душка, напиши мне письмецо. Когда же исправят телефон? Это всё из-за пожара в Литовском замке.

Целую твои ручки и мысленно, и молитвенно.

Всегда с тобой твой верный брат Георгий» (цит. по: Кудрина  Ю.В. Мать и сын: Императрица Мария Фёдоровна и император Николай II. М., 2004. С. 253–254).

 

26 октября — 4 ноября 1917 года

26 октября, четверг

Гатчина.

Утром читал. Днём был Котон. В 4¼ Наташа и я пошли пешком к Елене Константиновне [Гаврилюк], кот<орая> теперь переехала на Багговутовскую, 11-б. Мы у неё пили чай. Немного позже приехал Дж<онсон>. В 7 ч. Н<аташа> и я возвратились пешком. К обеду приехала Надежда Д<митриевна> [Лярская]. Вечером заехал Рейер. Гости разъехались в 11½. Погода была полуясная от 2 ч. Всю власть захватил Военно-Революционный Комитет383, захвачены все банки, министерства, Зимний дворец, кот<орый> подвергался сильному обстрелу, не только ружейному и пулемётному, но и артиллерийскому (его обороняли ударный батальон, юнкера и женский ударный батальон384 — жертв было много), все министры арестованы и отвезены в Кресты385; одним словом, большевики одержали победу, но надолго ли это?

 

27 октября, пятница

Гатчина.

Утром читал. Днём Наташа, Дж<онсон> и я пешком отправились сначала на квартиру Дж<онсона>, а затем в Приорат, где видели прохождение Донских казаков, — кажется, была одна сотня с пулемётом и двумя пушками. Один казак меня узнал, несмотря на то, что я был

в штатском, и спросил, не великий ли я кн. Мих<аил> Алек<сандрович>. Я ему ответил, что не назову себя. Около Адмиралтейских ворот мы сели в автом<обиль> и поехали через Зверинец и мимо [Гатчинского] дворца и видели, как подвозили отнятое оружие у частей, пришедших

из Петрограда, — казаки также обезоружили матросов, кот<орые> занимали Варш<авский> вокзал и кроме винтовок у них было 10 пулемётов. После чая я читал. В 7¼ приехал Александр Н<иколаевич> [Шлейфер]. После обеда мы все поехали в синема — «На веки (так в дневнике. — Прим. ред.) любя усыпила» (Франческа Бертини). Затем мы зашли к Лярским. От них

поехали к Дж<онсону>, где виделись с Сергеем Петровичем. Возвратились домой в 1½. Погода была пасмурная, днём сырая, 3–4° <тепла>. Все буржуазные газеты закрыты. Сегодня прибывали в Гатчину по Варш<авской> ж.д. казачьи части с артил<лерией>. Войсками, сосредоточенными под Петроградом, командует ген. Краснов. Он со своим штабом находится во дворце — Керенский и Козьмин там же. Мы узнали, что в 2 ч. ночи отряд выступает на Царское [Село], где ожидается бой, а затем далее следует на Петроград386. Большевики, кажется, начинают плохо себя чувствовать.

 

28 октября, суббота

Гатчина.

Утром Александр Н<иколаевич> [Шлейфер] и я ходили по саду. Днём Наташа, А.Н.[Шлейфер], Дж<онсон> и я гуляли; у Татарского переезда мы прошли по полотну ж.д. версты полторы и дошли до того места, где казаки вчера разобрали рельсы, оттуда мы пошли направо полем до опушки рощи, замкнули круг опять к переезду и дошли до Соборной и по Александровской домой. После чая я играл на гитаре. После обеда я играл с А.Н. на бильярде. Дж<онсон>

последние три ночи проводит у нас в доме. Погода была пасмурная, 5° теп<ла>.

По слухам, большевики Царского Села сдались, оказав небольшое сопротивление; будто бы у Таиц находился отряд матросов, предполагавший идти на Гатчину для ареста Керенского, кот<орый> находится во дворце; по слухам из Петрограда, большевики разграбили Зимний дворец и грабят Государственный банк, кроме того, печатают в Экспедиции кредитных билетов на 35 миллионов ежедневно для собственного кармана.

Вечером узнали, что Гатчина объявлена на осадном положении.

 

29 октября, воскресенье

Гатчина.

В 11 ч. Наташа, дети, Александр Н<иколаевич> [Шлейфер] и я поехали в Реальное уч<илище> [в церковь] к обедне. Потом прокатились на автом<обиле> мимо дворца, на плацу стоит орудие. Днём Наташа, Дж<онсон>, А.Н.[Шлейфер] и я гуляли, пошли к Приорату, прошли мимо дома, затем то место, где играет музыка, повернули налево и вышли около Реального уч<илища>. Домой возвратились по Багговутовской в 4 ч. 40 м. (Н<аташа> устала и возвратилась на извозчике.) До обеда я играл на гитаре. Вечером Н<аташа> прилегла на моем диване, а мужчины играли на бильярде. После веч<ернего> чая Дж<онсон> поехал во дворец за новостями, кот<орые> следующие: Керенский продолжает пребывать в Гатчине387 — Царское [Село] взято с боем, на Александровской бой продолжается — в Петрограде идет сражение между Павловским уч<илищем> и большевиками — телефонная станция вновь перешла к больш<евикам> — по

слухам, Государственный банк громят — среди частей гарнизона идёт частичный раскол.

Погода была тёмная, туманная, 4° теп<ла>. После чая у нас были: Елена К<онстантиновна> [Гаврилюк] и Рейер.

 

31 октября, вторник

Гатчина.

Встали поздно. Политический горизонт не проясняется, но и не сгущается. Укладка вещей продолжается. До завтрака А.Н.[Шлейфер] и я прошлись по саду. Днём я укладывал. После чая А.Н. и я немного прошлись по улицам и слышали одиночные ружейные вы-

стрелы в сторону Зверинца и дворца. Дж<онсон> с нами не обедал. В 10 ч. Н<аташа>, А.Н. и я поехали к Дж<онсону>. Через час пришел Сергей Петрович. Мы возвратились домой в 2½. Погода была чудная, солнечная, 4°. Обе стороны объявили перемирие для выяснения о составе будущего правительства до 12 ч. следующего дня. Отряд ген. Краснова (во время боя) состоял всего из 1200 чел. с артиллерией, а в цепи было всего 250–300 винтовок. Главная сила против них состояла из

5000 чел. матросов и красной гвардии. У казаков были потери около 20 чел., а на другой стороне раз в двадцать больше.

 

1 ноября, среда

Гатчина.

Утром заезжал Рейер. До завтрака А.Н.[Шлейфер] и я прошлись по саду. Дети с мисс Ним, Надеждой Дм<итриевной> и Софи [Лярскими] поехали в имение Выра, около Рождественно, кот<орое> принадлежит Набоковым. Они уехали в 11½ и пробудут там, пока тут всё уляжется. Днём заезжал Котон, а в 3½ Наташа, А.Н. и я поехали в Зверинец. По Берёзовой и Дубровой дошли до конца Цагове (где сараи), и, подходя к автом<обилю>, мы услыхали какой-то громкий разговор и в воротах увидели солдат, вдруг раздался выстрел, — очевидно, какой-то негодяй выстрелил в сторону автом<обиля>. Во время прогулки мы слышали несколько выстрелов. Возвратились домой через Зверинец в 5 ч. Нас встретил Дж<онсон> и сообщил, что Керенский только что бежал из дворца на автом<обиле>, а Свистунов, который тоже бежал, был задержан

на Балт<ийском> вокзале. Вся Гатчина окружена большевистскими войсками, и Керенского всюду ищут. Около 5½ Н<аташа>, А.Н. и я пошли к Дж<онсону> пешком, где пробыли до 7¾, и затем пошли к Елене К<онстантиновне> [Гаврилюк]. Из нашего дома звонили к нам и сообщили, что наш караул юнкеров обезоружили артиллеристы и сами заступили388. Джонсон поехал во дворец и должен был обратиться к новому коменданту по разным вопросам. Мы его возвращения не дождались и пошли пешком домой, куда пришли в 12½ и сели обедать, или вернее, ужинать. Вскоре приехали Дж<онсон> и Иван Игнатьевич со следующими сведениями: во дворце у коменданта [расположен] Революционный комитет, при коменданте комиссаром матрос 2-го Балт<ийского> флот<ского> эк<ипажа>, секретарь при Гат<чинском> Сов<ете> солдат Бородоносенко, комендант мол<одой> подпор<учик> Измайловского п<олка> Новиков.

Отношение к Дж<онсону> было любезное, и просили мне передать, чтобы я не беспокоился. Но наши два мотора были конфискованы. Дети благополучно приехали в имение Выра, Ведихов возвратился в 9 ч. Мы легли в 3 ч. Погода была пасмурная, 3°.

 

2 ноября, четверг

Гатчина.

Встал поздно. В 12½ в караул вступили матросы. Днём пошёл наш автом<обиль> за детьми в имение Выра в сопровождении матроса из нашего караула, — пропуск был взят у коменданта. Наташа, А.Н.[Шлейфер] и я гуляли по саду, и мы разговаривали с несколькими матросами. После чая я играл на гитаре, Н<аташа> читала, а А.Н. и Дж<онсон> играли на бильярде. Вечером я играл на бил<ьярде> с А.Н. Погода была пасмурная, за ночь выпал снежок, кот<орый>

растаял. К нам приставлен комиссар Козарь, Гатчин<ской> Воен<ной> Авиац<ионной> школы симпатичный солдат. Начальник нашего маленького караула тоже очень симпатичный матрос.

Дети возвратились из имения Выра в 8 ч. веч<ера>. Ехали совсем благополучно. — В 5 ч. приезжал инженер Рахинский и отобрал последний наш автомобиль. Как потом оказалось, он действовал самочинно и хотел нас арестовать, за что ему потом попало от Совета.

 

3 ноября, пятница

Гатчина.

Встали поздно. А.Н.[Шлейфер] уехал в Петроград, пробыв у нас ровно неделю. Газет мы также не получали всё это время. Все буржуазные газеты до сих пор не выходят. К завтраку приехали Надежда Дм<итриевна> [Лярская] и оставалась до 3¾. Затем Н<аташа> и я гуляли в саду. После чая я прилёг на диване, потом читал, и вечером тоже. Погода была тёмная, 1½°. Лошадей сегодня перевели из дворцовых конюшен к нам на Багговутовскую, а другую часть пришлось

пока оставить. Утром узнали, что какие-то войска движутся из Луги, но чьи, неизвестно, — предполагают, что это Керенского; были столкновения около Суйды. В Гатчине всё пока тихо. В Царском [Селе] было много краж и насилий. В Петрограде сравнительно спокойно.

В Москве происходит форменная война, Успенский собор, Василий Блаженный и здание Гор<одской> Думы разрушены, Тверской бульвар, Никитские Ворота и около Арбатской площади в пожаре, огромное количество жертв. У Дж<онсона> на квартире утром был обыск, искали пулеметы и гранаты. Сегодня караул от Воен<ной> Авиац<ионной> школы.

 

4 ноября, суббота

Гатчина.

Уром читал. Днём Наташа, Дж<онсон> и я гуляли в саду, кормили кур, индюшек и уток и зашли на конюшни. К чаю пришел Котон. Около 6 ч. совсем неожиданно приехали знаменитый Рошаль

и подпор<учик> Дашкевиц с предписанием от Военно-Революцинного Комитета меня отвезти в Петроград в Смольный. Котон и Дж<онсон> с ними имели длинное объяснение и, в конце концов,

убедили их туда меня не везти. Выезд был назначен после обеда, но ввиду того, что забранный наш автом<обиль> не пришёл и уже было поздно, то решили нас перевезти завтра утром на частную квартиру, кот<орую> мы укажем. Причина — будто бы грозящая мне опасность

от проходящих войск, в т.ч., по-видимому, это будет ненадолго. Вечером я играл на гитаре. Погода была тёмная, 0°.

Насколько нам известно, около Луги сосредоточены войска против большевиков. В Петрограде тихо.

 

Примечания

383 Военно-революционные комитеты (ВРК) — боевые органы при Советах рабочих и крестьянских депутатов, руководившие в октябре 1917-го — марте 1918 года подготовкой и проведеним Октябрьской революции. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна 26 октября записала в дневнике: «Нас снова отрезали от окружающего мира, запретив кому бы то ни было приезжать сюда. Прелестно! Князь Шервашидзе был в Симеизе, а по возвращении предложил мне спрятать все мои бумаги и вещи, отчего я, разумеется, пришла в ярость, хотя и понимаю, что он опасается нового вторжения». На следующий день ещё запись: «Слухи подтвердились. Большевики свергли правительство и арестовали его, так что вся власть теперь у них. Избрано 14 большевиков, среди них: Ленин, Зиновьев, Троцкий и др. Все они евреи под вымышленными именами. Мы не получаем ни писем, ни газет. Ленина германцы перевезли в Россию в пломбированном вагоне. Какая подлость, какой блестящий спектакль они разыграли, эти негодяи...» (Дневники императрицы Марии Фёдоровны, 1914–1920, 1923 гг. С. 291).

384 Первое представление «О сформировании войсковых частей из женщин-добровольцев» последовало 18 июня 1917 г. Было сформировано два женских батальона пехоты (по 10 офицеров, 5 чиновников, 1083 строевых и 85 нестроевых солдат каждый) и 11 женских отдельных команд связи (по 2 офицера и 99 солдат). Однако вскоре «опыт показал, что женское военное движение не могло иметь серьёзного значения, постановлено прекратить дальнейшее формирование и все сформированные женские войсковые части расформировать» (РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2186. Л. 3). Среди последних защитников Временного правительства в дни Октябрьского переворота были «ударницы» женского батальона.

385 «Кресты» — тюрьма в Петербурге на Выборгской стороне. Построена в 1892 г. К 1917 г. там содержались в основном политзаключенные.

386 На следующий день, 28 октября, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна записала в дневнике: «До нас дошли слухи, что все министры арестованы и пешком препровождены в крепость, где и находятся в заключении. Лишь первый министр избежал этой участи. Говорят, Керенский уехал в Псков, назначил сам себя Верховным главнокомандующим и сейчас вместе со своей Красной Армией идёт на Петербург и уже взял Гатчину. Какая ужасная смута!» (Дневники императрицы Марии Фёдоровны, 1914–1920, 1923 гг. С. 220)

387 Большевики при совершении государственного переворота в Петрограде прибегли к испытанному способу: обвинению своих противников в контрреволюции и блокировании со сторонниками царского режима. Этому способствовали всевозможные слухи и дезинформация. Так, например, в сводке донесения в Пероградский ВРК за 29 октября 1917 г. имеется такое сообщение одного из милиционеров: «В Гатчине мы стояли около пяти часов, вчера вечером там я от известного в Латышском корпусе Альмана-Бридица узнал, что Керенский вместе с Корниловым и Михаилом Александровичем находятся в Гатчине и штаб ихний помещается в Гатчинском замке. Действуют они совместно. Город Гатчина объявлен на военном положении, и там уже учреждён революционный суд. Всякие сборища свыше 3 человек запрещены. В распоряжении Керенского находятся одна казачья, Дикая дивизия и гатчинские юнкера». (ГА РФ 1236. Оп. 1. Д. 12. Л. 63-63об.) (...) Однако сведения об участии Михаила Романова в рядах войск Керенского-Краснова были ложны.

388 9 ноября 1917 года вдовствующая императрица Мария Фёдоровна отметила в дневнике: «О делах Миши говорят, что двое большевиков увезли его из Гатчины в Петербург, где он вместе с семьёй живет у князя Путятина, но при этом не арестован. Жаль несчастных юнкеров, вступивших за правое дело и претерпевших такие мучения. Вдоволь поиздевавшись над ними, их потом убивали и топили в реке! Какой ужас, как это всё возмутительно!» (Дневники императрицы Марии Фёдоровны, 1914–1920, 1923 гг. С.

См. также
Все материалы Культпросвета