Показать меню
Художества
«Маскарад» на выставке Александра Головина
gotonight.ru

«Маскарад» на выставке Александра Головина

Продолжение разговора о сценографии художника, а также кое-что о революциях, картах, шулерах и вампирах

16 мая 2014 Людмила Бредихина

Постановка «Маскарада» на сцене Александринского театра ― заметное событие в истории России и российского театра. Было время, когда её иначе, чем «величайший спектакль ХХ века» не называли, но было и время, когда её старались не упоминать вовсе, как и весь Серебряный век.

Последняя премьера царской России с невероятным по тем временам бюджетом в триста тысяч рублей золотом состоялась 25 февраля 1917 года, то есть в самый канун Февральской революции, под свист первых пуль и крики людей на баррикадах. Хотя задумана она была шестью годами раньше, к годовщине со дня смерти Лермонтова.

Спектакль объединил разные жанры (драму, трагедию, пантомиму, оперу, балет) и сконцентрировал стилистические поиски дореволюционного театра. Но дело, конечно, не в этом. Он вызывал у зрителя оторопь небывалым сценическим великолепием.

Головин Александр. Эскиз маскарадного занавеса к драме М.Лермонтова "Маскарад". 1917. Музей театрального искусства им.Бахрушина, Москва

К спектаклю Головин сделал невероятное количество эскизов ― около 4 тысяч рисунков, по его утверждению.

Десять раз одна картина сменяла другую. «Бал», «Маскарад», «Игорный дом», «Комната Арбенина», «Комната Нины», «Комната баронессы Штраль»…

Десять занавесов сказочной красоты поднимались вверх, раздвигались в стороны или (как в сцене маскарада) пропускали сквозь прорези бесконечные маски. К тому же Головин неожиданно для всех революционно объединил зеркалами в единое пространство зал и сцену. Порталы сцены при этом повторяли архитектуру здания, так что действие было оформлено как событие мистериальное и завораживало зрителей целую четверть века.

Головин Александр. Эскиз костмов Арбенина и Нины к драме М.Лермонтова "Маскарад". 1917. Музей театрального искусства им.Бахрушина, Москва

 

Последнее представление состоялось в июле 1941 года.

В блокаду все декорации спектакля, конечно, исчезли.

«Маскарад» Лермонтова ― странная пьеса с нелёгкой судьбой. Лермонтов мало заботился о том, чтобы печататься, но отчего-то очень хотел увидеть «Маскарад» на сцене, добивался этого и не раз перерабатывал текст под давлением цензоров. То ли в пьесе действительно очень силён налёт символизма и мистики, то ли это стало общим местом после спектакля Головина и Мейерхольда. При внешнем сюжетном сходстве Арбенин ведь совсем не Отелло. Тот ― человек неуправляемых, но понятных человеческих страстей (любовь, ревность, ярость), человек действия в плену у необходимости действовать. В столь непривычной ситуации, как измена молодой жены, он не тактик и не стратег, как положено полководцу, но вояка и солдафон: кровь в голову ― и давай рубить с плеча. Арбенин (интриган и шулер) так не может. Зато он может отравить мороженым и не вызвать врача. Причём виноват в этом будет, конечно, «гнёт просвещения» и «век нынешний, блестящий, но ничтожный». Однако самое главное различие между ними в том, что Отелло любит Дездемону, а Арбенин с Ниной играет и играет нечестно: «любить он не умел, а мщения хотел». Он так демонизирован Лермонтовым, что уже не похож ни на «тощий плод, до времени созрелый», ни на Печорина с Грушницким. Он демонизирован, как вампир какой-нибудь. И наблюдая за Ниной в ожидании её смерти, он ведёт себя, именно как вампир или упырь. Хотя пьеса при жизни автора запрещена была за «резкую картину на современные нравы» и «слишком резкие страсти и характеры», люди давно так себя не ведут. Арбенин, например, заранее обещал, что «без слёз и сожаленья две жизни разорвёт», и разорвал. Правда, неожиданно сошёл с ума (именно эта редакция признана самой убедительной на театре), так что кое-что человеческое ему всё-таки не чуждо. Упыри и вампиры вроде с ума не сходят.

Александр Головин. Сцена бала. Эскиз декорации восьмой картины постановки драмы М. Лермонтова «Маскарад». 1917

Великому Мочалову в 1843 году сыграть Арбенина не дали. А он мечтал, добивался. Первая постановка «Маскарада» на сцене была устроена в бенефис актрисы Валберховой в 1852 году, то есть через одиннадцать лет после смерти поэта. Выглядела она обычной мелодрамой и не скрывала следов цензуры. Она была представлена публике трижды и успеха не имела. Не только потому, что, как говаривал Виссарион Белинский, вкус зрителей Александринского театра избалован такими высокими созданиями, какова «Федосья Сидоровна, или Война с китайцами». Независимо от того, страдает ревнивый муж или просто злобствует, «Маскарад» ― пьеса слабая, если видеть в ней только мелодраму. Она настоятельно требует символического прочтения. Кстати, Головин с Мейерхольдом в этом смысле не были первыми. В начале ХХ века её так и ставили: то грубовато ― «под Андреева», то изысканно ― «под Блока», то с откровенной чертовщиной ― «под Гофмана». Но получалось скучно, по единодушному мнению критики.

Мейерхольд трактовал «Маскарад» как метафору трагической эпохи, где царит игра случая. Головин придал этой метафоре незабываемый облик и мистический блеск. «Что ни толкуй Вольтер или Декарт, мир для меня — колода карт», ― говорит в пьесе дружок Арбенина Казарин. Карты становятся главным мотивом в сценическом решении Головина, и они не сулят ничего хорошего всем этим потерянным в череде роскошных интерьеров, заблудшим людям. Вернее, этим «маскам» без чинов, званий и без души: «Под маской все чины равны, у маски ни души, ни званья нет, — есть тело». Бездушное тело ― та же маска. Герои тасовались на сцене, как карты, и все их расклады были не к добру. Интрига чёрного и красного цветов, яркие, причудливые домино, атмосфера мистического ужаса перед грядущей судьбой, иллюзорный и таинственный свет, которым Головин управлял с придуманного им пульта, ― всё медленно готовило зрителя к неизбежной и ужасной развязке. Музыка Глазунова и немые сцены усиливали эти ощущения.

Удивительные истории не оставляли легендарную постановку. Всё сценографическое богатство «Маскарада» в эскизах и картинах вдруг бесследно исчезло. Мнительный Головин, который поручал продажу своих работ посреднику Виргилию Ивановичу Чекатто, был этим абсолютно деморализован. Он писал Алексею Бахрушину: «Чекатто всё куда-то запрятал, вместо того, как он мне говорил, что отдал Вам. Всё это меня ужасно волнует, если они пропали, там было 10 больших эскизов красками, 5 эскизов занавесей и 600 с чем-то рисунков костюмов и бутафории». Всё пусть не сразу, но нашлось в Пролетарском музее Москвы на Пятницкой, где хранились национализированные художественные ценности, и в конце концов попало-таки в театральный музей Бахрушина. Там в 2007-м художник Станислав Черменский и коллектив музея сделали поистине революционную юбилейную экспозицию, посвящённую величайшему спектаклю ХХ века и близкую ему по духу. Сегодня большую часть экспонатов той выставки можно увидеть в Третьяковке на Крымском Валу на выставке «Александр Головин. Фантазии Серебряного века».

Выставка работает по 24 августа

См. также
Все материалы Культпросвета