Показать меню
Художества
Троица
Андрей Рублёв. Троица. ХV век. ГТГ

Троица

О той недостижимой планке, которую задает Андрей Рублев и видит каждый зритель Третьяковской галереи

31 декабря 2015 Елена Щепетова

Художественные пристрастия меняются со временем, как любые другие. Когда ты молод, открываешь для себя одно, становишься старше — тебя занимает другое, третье, но в какой-то момент вдруг понимаешь, что такое практически недостижимое совершенство, вершина.

Для меня такая вершина и любимая музейная работа — "Троица" Рублева в Третьяковке. Художник не допустил ни малейшей экзальтации. Он опирался на такой пластический язык, который кажется простейшим, но при этом оказывается способен сосредоточить такую глубину и такую силу убеждения... Это поразительно.

Когда в 2005 году готовился проект "Россия!" в Нью-Йорке, в крупнейшем мировом музее современного искусства Соломона Гуггенхайма, нас, художников на Кузнецком, помнится, опрашивали, какая одна работа может представить Россию и ее искусство. Я ответила, что "Троица", конечно. Это идеальное художественное высказывание, не просто глубокое — глубинное. Здесь суть земли — все лишнее отодвинуто в сторону. В спокойствии линий, фигур есть то, о чем может только мечтать художник. С каких-то пор я тоже о таком спокойствии и точности мечтаю в своих вещах. Мечтаю, чтобы содержание было так же просто и уверенно высказано, когда никаких слов не надо — да и не получится так сказать. Композиционное решение, распределение цветовых пятен — абстракция и в то же время не абстракция. Здесь работают все гласные и негласные законы изобразительного искусства. И музыки. Но главное это — сдержанность и точное знание, как должна лечь та или иная линия. Меня это очень трогает. И задает головокружительную планку, недостижимый уровень.

В разные периоды могут появляться разные желания, темы. Не объяснишь ведь, почему происходит так, а не иначе. Можешь вдруг движением заинтересоваться, напряжением. Идешь вперед, открываются какие-то пути, возможности, пространства, потом вдруг захлопываются. В юности откровением были импрессионисты.   

 

Анри Матисс, «Зора на террасе», 1912 г.

 

Восторг, свет, боже мой, такое счастье! Потом Матисс. "Зора на террасе", где туфельки сидящей девочки, как рыбки, плавают рядом с ней в голубовато-зеленом воздухе... Сама я толком ничего осознанного тогда не делала. Ходила в музеи.

Кстати, у Рублева ведь тоже движение, и очень ощутимое, но оно внутреннее, внешне неразличимое...

В Риме мы с приятельницей сидели как-то соборе, уже не помню в каком, просто устали и зашли. Совсем рядом ангел Беллини, шикарно сделанный, но уж такой эротичный, просто до неприличия. У Рублева и чувственность есть, но она другая, неземного толка.

Существует миф Рублева, и в музее он тоже работает, воздействует на зрителя. В искусстве обойтись без мифологии не получается. Но мы ведь видим то, что мы видим! Глаза не обманывают нас. И это в конечном счете важнее всего.

Кто-то сказал, что Мона Лиза уже сама может выбирать, кому ей нравиться, а кому нет. Вот и Рублев сам выбрал миф, пожалуй, самый достойный в нашей культуре.

См. также
Все материалы Культпросвета