Показать меню
Дом Пашкова
Незримая империя
Российский флаг над Босфором. REUTERS

Незримая империя

Большой архив петербургского фундаментализма. Тексты Секацкого, Крусанова, письма Путину про аннексию проливов

17 января 2014

Перед чтением Архива имеет смысл ознакомиться со статьей Павла Крусанова «Легионеры незримой империи». В Архиве вы обнаружите следующие материалы:

 

Лица петербургского фундаментализма

Материалы по истории движения

Открытое письмо президенту РФ В.В. Путину (1)

Открытое письмо президенту РФ В.В. Путину (2)

Открытое письмо президенту Франции Н. Саркози

Павел Крусанов. «Слизень и сволочь»

Павел Крусанов «О судьбе крымской жужелицы»

Павел Крусанов «Прямая речь»

Сергей Носов «Антропофаги»

Сергей Носов «О памятниках Петру Первому и половой конституции»

Александр Секацкий «Банкротство элит»

Александр Секацкий «Дефицит сверхзадачи»

Александр Секацкий «Имперская реальность»

Александр Секацкий «Национальная идея»

Александр Секацкий «Шанс для империи»

Фундаментализм в широком смысле слова — установка на возрождение глубинной традиции в культуре. До сих пор были известны две версии фундаментализма: протестантская и исламская. Ни с той, ни с другой петербургский фундаментализм (он же неофундаментализм) ничего общего не имеет. Здесь фундаментом являются здравый смысл, право на непредвзятое мнение и право называть вещи своими именами. Петербургские фундаменталисты — не самоназвание, так их нарёк народ. Эти люди день за днём сидели в галерее «Борей», вырабатывая свою глубинную платформу, а проходящие мимо говорили: «Фундаментально сидите!» Отсюда пошёл литературный петербургский фундаментализм, осознающий себя явлением великой Незримой Империи — государства, достойного не только великодержавных заявлений, но и великодержавных действий. Кто конкретно входит в эту команду? Сергей Коровин, Павел Крусанов, Сергей Носов, Наль Подольский, Владимир Рекшан, Александр Секацкий. Это ядро, основатели. Позже эту компанию украсила своим светлым умом и острым пером Татьяна Москвина. Есть здесь и попутчики, принимавшие эпизодическое участие в масштабных акциях неофундаменталистов, — Илья Стогов, Вадим Назаров, Андрей Левкин. Есть и кандидат на приём — Михаил Трофименков, который со временем, пройдя суровый обряд инициации, должен стать полноправным членом сообщества.

Лица петербургского фундаментализма

Коровин Сергей Иванович. Родился 16 сентября 1949 года в Ленинграде. Окончил филологический факультет ЛГУ, был членом редколлегии самиздатского журнала «Часы», членом правления творческого объединения литераторов «Клуб-81», служил в десанте. Работал сторожем, кочегаром, книжным графиком, мастером аварийной службы, инженером по эксплуатации, преподавателем этики и эстетики, редактором. Автор книг: «Приближаясь и становясь всё меньше и меньше» (СПб, 1992); «Прощание с телом» (СПб, 2003). Кроме этого, в переводе Коровина издан роман Филипа Рота «Случай Портного» (СПб, 2002), а также программа спецкурса «Практика создания и применения художественного текста» (СПб, ИБП, 2004). Финалист премии «Национальный бестселлер» за роман «Прощание с телом» (2003).

Реплика

Я убеждён, что Бог жив, уныние — грех и что огромную роль в нашей жизни играет именно бессознательное.

Секацкий о Коровине

Коровин предельно основателен в вещах, которые считает для себя важными, то есть в отношении специй, которые придают жизни вкус. Это легко понять, и читая произведения Сергея Коровина, и по-товарищески соучаствуя в его занятиях или, лучше сказать, практиках, поскольку он их именно практикует подобно опытному гуру. Тут, прежде всего, речь идёт о рыбалке, помывке в бане и искусстве застолья; можно лишь догадываться, насколько он искусен и в тех практиках, которые скрыты от посторонних глаз.

Если попытаться сформулировать главный принцип Коровина, то он, по-моему, будет звучать так: конспект удовольствия всегда хуже самого удовольствия. И раз уж речь зашла о настоящем вкусе к жизни, нельзя не упомянуть и собственно сферу кулинарии, где Сергей является признанным знатоком и неподражаемым мастером-наставником. Об этом свидетельствует следующее.

Во-первых, Сергей Коровин — чемпион Петербурга по приготовлению горячих бутербродов, что подтверждено соответствующим дипломом.

Во-вторых, будучи истинным ценителем и коллекционером частушек, Коровин всем им предпочитает песню, в которой воспевается жареный петух.

В-третьих, зайдя как-то раз к Коровину, чтобы задать пару вопросов его жене Нине Савченковой, известному петербургскому философу, я услышал, что Нина сейчас занята на кухне и освободится минут через десять. Я предположил, что мои вопросы не помешают кулинарным занятиям Нины. Коровин выразил сильные сомнения по этому поводу, однако сопроводил меня на кухню. Там я застал следующую картину: Нина Савченкова расхаживала из угла в угол, подбрасывала к потолку тесто и ловила его. Сергей приложил палец к губам. И мы долго молча стояли, наблюдая за священнодействием. Наконец, Коровин сказал: «Ну, всё, Ниночка, хватит, тесто готово. Теперь можешь разговаривать с Секацким».

Так мог поступить только истинный петербургский фундаменталист.

***

Крусанов Павел Васильевич. Родился 14 августа 1961 года в Ленинграде. Ранние школьные годы провел в Египте. Окончил географо-биологический факультет Ленинградского педагогического института им. А.И. Герцена. В первой половине 80-х — активный участник музыкального андеграунда, член Ленинградского рок-клуба. Работал осветителем в театре, садовником, техником звукозаписи, инженером по рекламе, печатником офсетной печати, редактором в издательствах «Васильевский остров», «Северо-Запад», «Азбука», «Лимбус Пресс», «Амфора». Автор книг: «Где венку не лечь» (М., 1990); «Одна танцую» (СПб, 1992); «Знаки отличия» (СПб, 1995); «Рунопевец» (М., 1997); «Отковать траву» (СПб, 1999); «Укус ангела» (СПб, 2000); «Бессмертник» (СПб, 2000); «Ночь внутри» (СПб, 2001); «Бом-бом» (СПб, 2002). Финалист премии «Северная Пальмира» за сборник «Знаки отличия» (1996). Лауреат премии журнала «Октябрь» за роман «Укус ангела» (1999). Финалист АБС-премии за роман «Укус ангела» (2001). Финалист премии «Национальный бестселлер» за роман «Бом-бом» (2003).

Реплика

Западноевропейский гуманизм давно пережил свой героический период и теперь впал в откровенный маразм, поскольку вслед за смягчением нравов в либеральном мире случилось размягчение мозгов. Идея гуманизма в силу своей бесчувственности уже не способна впитать и понять естественность непоправимого трагизма жизни. Она не понимает диалектического характера морали: без зла нет и не может быть никакого добра. Всеобщего счастья и гармонии никогда не будет, как не будет всеобщего примирения людей и утопической «эры милосердия». Христианство естественным порядком вбирает в себя это противоречие, так как, с одной стороны, не верит в прочность и постоянство людских добродетелей, а с другой — долгое благоденствие и покой души считает вредным. Горе, страдание, разорение, обиду христианство временами называет даже посещением Божиим, в то время как гуманизм в своем стремлении уничтожить зло непременно разрушает добро и тем самым разрушает мораль. Милосердию и состраданию следует подчиниться суровым истинам земного бытия, которые говорят нам, что взаимные колебания благоденствия и горя — единственно возможная гармония. А раз это так, то сделать что-то лучшее, можно лишь за счёт того, что кому-то станет хуже. То есть зло и добро бессмысленно искоренять, есть смысл их просто перераспределить. И делать это следует бестрепетно. Чтобы России было хорошо, хуже должно стать как минимум Америке.

Секацкий о Крусанове

Крусанов опровергает суровую формулу Льва Толстого: «Лучшее, что у него есть, писатель отдаёт книгам; вот отчего книги его хороши, а жизнь — дурна». Ибо, с одной стороны, книг, подобных «Укусу ангела», немного в русской литературе, с другой — жизнь Павла есть предмет зависти недругов и восхищения товарищей. Слова Виктора Топорова о том, что «однажды Павел Крусанов заснул, как обычно, пьяным, а проснулся знаменитым», отражают лишь одну из граней этого многостороннего дарования. А коллекция жуков и разбитых автомашин? А разбитых сердец? Или, например, мастерство переплётчика, заставляющее вспомнить о средневековых монастырях?

Но вспомнить я хочу о другом, о подлинном случае, имевшем место в присутствии нескольких свидетелей. Это было 24 сентября 1999 года, мы стояли в скверике у ограды, рядом с набережной Карповки, и пили пиво. Вокруг копошились голуби, и разговор зашел о птицах, в частности — об исчезнувшем искусстве соколиной охоты. Неожиданно Паша вскинул руку и поймал за хвост взлетевшего голубя. После секундного замешательства аргумент был истолкован как подобает, в духе вечного возвращения, а голубя Павел отпустил просто так, хотя все присутствующие советовали выдернуть на память перышко. Концовка у этой истории, как у дзенских коанов: удивление вызывает не поимка голубя на лету, не дружеское с ним расставание и даже не то, что в другой руке Крусанов держал кружку с пивом. Воистину удивительно то, что пиво не расплескалось. Думается, именно в роду Павла Крусанова может появиться первый император Незримой Империи.

***

Носов Сергей Анатольевич. Родился 19 февраля 1957 года в Ленинграде. Вырос и живёт до сих пор в историческом доме рядом с Сенной площадью. Окончил ЛИАП и Литературный институт им. Горького. Работал Инженером на кафедре, сторожем метростроевской шахты, редактором журнала «Костер» и «Радио России». Активно сотрудничает с газетами и журналами как обозреватель, критик и культуролог. Автор пьес: «Дон Педро», «Джон Леннон, Отец», «Тесный мир», «Берендей» и др. Автор книг: «Памятник во всем виноватому» (СПб, 1994); «Хозяйка истории» (СПб, 2000); «Член общества, или Голодное время» (СПб, 2001); «Дайте мне обезьяну» (М., 2001) Финалист Букеровской премии за роман «Хозяйка истории» (2001). Финалист премии «Национальный бестселлер» за роман «Дайте мне обезьяну» (2002).

Реплика

Есть основания.

Крусанов о Носове

Принято считать, что Сергей Носов — писатель и это его основное занятие, а заявления самого Носова о том, что на самом деле он краевед, расцениваются как уловки, призванные скрыть истину. Но это не уловки — Носов действительно краевед. Беззаветный краевед. Краевед милостью Божьей. Настолько краевед, что даже в собственной квартире с вытяжкой для самовара и провалившимся на кухне полом устроил «Музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами». Людям нужно общение, у каждого на душе есть что-то, что он хотел бы высказать — людям нужно кому-то изливать душу. Одни с этой целью женятся, вторые приглашают к себе гостей, третьи нарочно ходят в парикмахерскую, чтобы поговорить с цирюльником. Носов другой. Он разговаривает с Городом, а тот разговаривает с ним. Каждый день он выходит на сеансы связи: часами в одиночку бродит по улицам и набережным, улыбается, что-то бормочет в бороду… Людей делают для разных целей — Сергей Носов сделан для того, чтобы внимательно выслушать СПб и объяснить ему, что тот собой представляет. Что же касается сочинения книг, то Сергей, как настоящий мастер этого дела, знает — это не главное, это всего лишь форма организации досуга, того пустого времени, когда Город в нём молчит.

***

Подольский Наль Лазаревич. Родился 25 марта 1935 года в Ленинграде. Окончил Кораблестроительный институт, кандидат технических наук. Автор нескольких десятков научных публикаций в области прикладной математики и археологии. Член Союза писателей, член Союза литераторов России, член Русского географического общества. Работал доцентом кафедры высшей математики в Кораблестроительном институте, научным сотрудником в Институте археологии, научным сотрудником по профилю технической кибернетики, топографом, мелиоратором, оператором газовой котельной. За повесть «Кошачья история» получил в 1979 году литературную премию им. В. Даля (Париж), а за цикл новелл «Успех игры» — предостережение КГБ СССР по 70-й статье. Автор книг: «Расчленяй и властвуй» (М., 1995); «Возмущение праха» (СПб, 1996); «Сон разума» (СПб, 1997); «Повелитель теней» (М., 1998); «Книга Легиона» (М.-СПб, 2004).

Реплика

Грядут радикальные перемены. Подобно тому, как в древности появление письменности изменило структуру социума и привело к возникновению государства, формирующийся ныне симбиоз человека и компьютера в ближайшие десятилетия приведёт к созданию государства нового типа, условно говоря — кибергосударства. В основе его будет управление не посредством публикуемых приказов и указов, а индивидуальный диалог государственного электронного мозга с каждым членом общества. Это может привести как к реализации кошмаров оруэлловско-брэдберианского типа, так и к раскрытию принципиально новых возможностей человечества. Мы смотрим в будущее без страха и иллюзий. Наша задача — создать виртуальный испытательный полигон для разработки добротной имперской модели Российского государства будущего и ранней диагностики злокачественных форм государственности.

Коровин о Подольском

Рассматривая фигуру Наля в водовороте современного культурного и литературного процесса Северной столицы, многие, особенно молодые люди, которые еще не наловчились, так сказать, смотреть в корень, приходят в искреннее недоумение и высказывают самые фантастические предположения, например, о том, что он чуть ли не инопланетянин. В то время как противоположная этим молодым людям половина бессовестных наблюдательниц, насобачившаяся чуть ли не с рождения только в корень и глядеть, при виде Наля приходит в восторженное изумление, и никакое, будь оно и вправду инопланетным, происхождение не имеет для них никакого значения: «Ах, милый Наль!» — говорят они. Да что греха таить, и сам я, в свое время столкнувшись с удивительными качествами Наля, долго чесал репу: «Откуда, откуда у нашего современника столько, например, мудрости и здравого смысла?» А чего только не случалось в нашей с ним совместной деятельности. Но какие бы социальные, политические и экономические потрясения не раскачивали наше мироздание — КГБ ли наехало, водка ли подорожала, карточки ли завели на мыло и мочалки, стреляли ли какие-то танки по какому-то белому зданию — на всё у Наля был достойный ответ: «Бросьте вы, Серёженька, сокрушаться и голову ломать. Истинно, истинно говорю вам: всё лихое минуется, а мы с вами как сидели тут, так и будем сидеть, как выпивали, так и будем выпивать». И ни разу он не ошибся — всё прошло (где эти тираны, сумасброды, отцы народов и откровенные придурки, где эти держиморды, либералы, пламенные революционеры? Тю-тю), а мы остались и по-прежнему не прерываем раздумий. Как он мог предвидеть? Загадка. Да, у Наля много загадок — это все знают, но разгадка есть только у меня. И заключается она вот в чём: вы посмотрите, где живёт Подольский? Наль Подольский располагается в башне, на немыслимой высоте. Ему оттуда всё видно, и не только крыши, но и пути как земные, так и небесные. Вот почему нет на свете человека более спокойного и рассудительного. И затейливая проза его неслучайно часто строится на таком материале, какой нам с плоскости перекрёстка и не виден: фёдоровские ли идеи, котов ли злодейское поведение, небесная ли империя — всё это от дарованного ему судьбой места взгляда, точки обозрения. Надо ли говорить, что такие подарки кому попало не делают?

***

Рекшан Владимир Ольгердович. Родился 5 июня 1950 года в Ленинграде. Окончил исторический факультет ЛГУ. Мастер спорта по прыжкам в высоту. В 1968 году в составе юношеской сборной Советского Союза участвовал в чемпионате по легкой атлетике в Париже. В том же году организовал группу «Санкт-Петербург», ставшую пионером русскоязычного рока. Работал тренером, руководителем семинара по рок-поэзии при Ленинградском рок-клубе, оператором газовой котельной, директором «Автономной некоммерческой организации владельцев интеллектуальной собственности». Весной 2003 года на перевыборах главы секции прозы Союза писателей СПб Рекшан потребовал диктаторских полномочий и впервые в истории этой организации стал официально избранным диктатором. Автор книг: «Третий закон Ньютона» (Л., 1987); «Кайф полный» (Л., 1990); «Время тяжелой реки» (СПб, 1992); «Ересь» (СПб, 1995); «Четвертая мировая война» (СПб, 1996); «Смерть в Париже» (СПб, 1997); «Кайф вечный» (СПб, 1999); «Царские кости» (СПб, 2000); «Сестра таланта» (СПб, 2001). Лауреат премии «Медиа-Союза» и администрации президента РФ за энциклопедию «Занимательные страницы истории Петербурга» (СПб, 2003).

Реплика

Умерить гордыню сложно, но необходимо. Писатель вовсе не создаёт свой текст усилием воли или таланта — он считывает его с пространства, в котором витает всё, что было, есть и будет. Мастерство и талант — это только инструменты, необходимые для положительного результата. Моя литературная биография многократно пересекалась с биографией бытовой. Линия криобальзамирования, введённая в роман «Ересь» на основе прочитанных журнальных статей обернулась тем, что после сдачи романа в издательство я оказался в центре крионики под Детройтом, где мне показали агрегаты с замороженными людьми. Таких пересечений случилось множество. В своём последнем романе «Ужас и страх» я представил себя на войне, на блокпосту, в момент, когда остаёшься только ты и вечность. Перед выходом романа в октябрьском номере журнала «Нева» каким-то странным образом я оказался в аэроклубе и, развивая в жизни военную линию, без всяких на то мотивов прыгнул с десантным парашютом с километровой высоты.

Носов о Рекшане

Если неофундаменталисты Коровин и Секацкий совершили в молодости (неважно, в силу ли обстоятельств или из удовольствия) каждый по несколько десятков прыжков с парашютом и это вроде бы не вызывает вопросов, то вот зачем Владимир Рекшан на пятьдесят пятом году жизни первый (и наверно последний) раз выпрыгнул из самолёта, это загадка. Не секрет, Рекшан, как и большинство нормальных людей, акрофоб, высоты боится, здоровье у него не идеальное, никто его, кажется, не принуждал, однако взял и прыгнул. Вольному воля. Тут и вспомнились его бесконечные монологи в поддержку несуществующего женского проекта: мол, пока не поздно, надо спасать российских мужчин: хватит, мол, пивом накачиваться, войны проигрывать, помирать до срока, будьте мужчинами, мужики. В его фантасмагорическом романе «Ужас и страх» (выходит в журнале «Нева») забирают в армию (и на войну) дяденек средних лет, уже поживших своё, а не восемнадцатилетних мальчишек, которым жить и гулять. Автор такой крамольной идеи был просто обязан личным примером доказать серьёзность намерений. Он вообще всем нам пример. Когда-то выпив цистерну, десять лет — ни капли спиртного в рот, и все десять лет неистово проповедует трезвость. И учит трезветь. Работает, как заведённый мотор. Иногда подписывается: «Владимир Рекшан, друг народа». Я далёк от мысли, что он наша совесть. Но многим из нас он укор.

***

Секацкий Александр Куприянович. Родился 24 февраля 1958 года в Минске в семье военного лётчика. Среднюю школу в киргизском городе Токмаке окончил с золотой медалью. В 1975 году поступил на философский факультет ЛГУ, откуда через два года был исключён за антисоветскую деятельность (изготовление и распространение листовок). Четыре месяца провёл в следственном изоляторе КГБ, после чего был выслан в Среднюю Азию. В 1988 году восстановился в Университете, окончил аспирантуру и защитил диссертацию по теме «Онтология лжи». Работал монтировщиком сцены, электриком, дворником, киномехаником, доцентом кафедры философии Петербургского университета. Имеет на своём счету 41 прыжок с парашютом. Сфера авторских интересов: эволюция духа воинственности, неософистика, философия соблазна, ложь как универсум. Автор книг: «Соблазн и воля» (СПб, 1999); «Онтология лжи» (СПб, 2000); «Три шага в сторону» (СПб, 2000); «От Эдипа к Нарциссу» (СПб, 2001); «Ужас реального» (СПб, 2001). Последние две книги написаны в соавторстве.

Реплика

«…Таким образом вопрос об особой исторической миссии России несколько проясняется. Пройдя через цепочку страшных катастроф, занявших ровно столетие (начиная с Порт-Артура), Россия сохранила основное метафизическое условие своего существования: возможность уничтожить того, кто сегодня сильнейший. В данном случае — Америку и примкнувшие к ней цивилизации. Речь идет не о наличии ядерного арсенала, он, как и раньше, остаётся фактором сдерживания (хотя, в самом крайнем случае, кто его знает…). Речь о том самом смертоносном вирусе, способном сохраняться после любых дезинфекций и полевых испытаний. Вирус внедрён, а когда Россия воспрянет, она займется синтезом новых штаммов — либо не воспрянет вообще. Поэтому прохладное отношение к России «цивилизованного человечества» не должно удивлять. Если бы теоретики открытого общества продумали ситуацию до конца, прохладное отношение наверняка сменилось бы леденящим ужасом.

Ибо вряд ли сбудется предчувствие Достоевского насчёт того, что красота спасёт мир. И «всечеловеческая восприимчивость русской души» пока ещё до сих пор под вопросом. Но вот пророчество, высказанное другим русским мыслителем в порыве редчайшего исторического прозрения, имеет все шансы сбыться. Речь идёт о Никите Сергеевиче Хрущёве и его словах: мы вас похороним».

Александр Секацкий. «Вирус утопии: проблема передачи»

Крусанов о Секацком

Секацкий — человек радикальный, но как настоящий неофундаменталист любит порядок. Жена Александра Секацкого Таня родом из Петрозаводска и регулярно ездит туда проведать родню. Однажды Саша, будучи в ссоре с Таней и в воспитательных целях с ней не разговаривая, услышал, как она сказала кому-то в телефонную трубку, что, мол, взяла билеты на субботу. Зная, что поезд уходит утром, Саша достал из тома Лейбница заначку, пригласил в гости незамужних товарищей по работе и стал думать, что купить на закуску — сосиски или пельмени (сложной пищи Секацкий, как носитель истинного духа воинственности, приготовить не в состоянии). Пошёл в магазин, возвращается — а Таня дома. Оказывается, она взяла билеты в Мариинку на арии из «Валькирий». Оргия сорвалась. Другой бы стерпел, а Секацкий развёлся.

***

Стогов Илья Юрьевич. Родился 15 декабря 1970 года в Ленинграде. По образованию — магистр богословия. Работал продавцом спортивных велосипедов, уличным обменщиком валюты, учителем в школе, уборщиком в берлинском кинотеатре, главным редактором эротического журнала, охранником, переводчиком, музыкальным обозревателем, барменом, пресс-секретарём в казино, телеведущим. В 1995 году представлял Россию на V Всемирном форуме католической молодёжи в Маниле (Филиппины). В 2003 году принимал участие в записи одного из альбомов группы Би2. Автор книг: «Камикадзе» (СПб, 1998); «Мачо не плачут» (СПб, 2001); «Революция сейчас» (СПб, 2001); «Клубная жизнь. Притворись её знатоком» (СПб, 2001); «Пепел империй» (СПб, 2001); «Таблоид. Учебник жёлтой журналистики» (СПб, 2001); «Отвёртка» (СПб, 2002); «Так говорил ЙХВЭ. Карманный путеводитель по Ветхому Завету» (М., 2002); «mASIAfucker» (М., 2002); «Прежде, чем мир взорвется. Карманный путеводитель по звёздному небу» (М., 2002); «Челюсть Адама. Карманный путеводитель по доисторическому прошлому человечества» (М., 2002); «1 000 000 евро, или 1002 ночь 2003 года» (М., 2003); «13 месяцев» (СПб, 2003); «Белая книга» (СПб, 2003); «1999. Роман в стиле техно» (СПб, 2004). В 1999 году признан «Журналистом года». В 2001 году газетой «КоммерсантЪ» номинировался на звание «Человек года», с формулировкой «За создание жанра мужской литературы». Роман mASIAfucker в 2003 году номинировался на литературную премию «Национальный бестселлер». Серия карманных путеводителей в 2003 году получила Большой приз Художественной премии «Петрополь».

Реплика

Этот мир, он как прекрасная статуя, которую нужно немного доработать, чуть подшлифовать, добавить буквально несколько штрихов — и статуя станет вообще бесподобна. Огромное количество толковых парней берутся за это. Дорабатывают, подшлифовывают, добавляют… И в результате их работы мир становится — ну совсем, как прекрасная статуя! Вот только её осталось ещё капельку доработать, ещё чуть-чуть подшлифовать и добавить буквально последний штрих. И уж тогда-то!..

Не я это начал, не мне и завершать. Даст Бог я всю жизнь стану делать мир лучше, да только сдаётся мне, что и после того, как сочтены будут дела мои, работы над статуей мира хватит ещё многим и многим таким же, как я.

Крусанов о Стогове

В январе 2001 года группа неофундаменталистов в составе Секацкого, Носова, Стогова, Подольского, Левкина и меня, многогрешного, прибыла из Петербурга в Москву, чтобы публично огласить Заявление, которое три дня спустя перепечатали практически все центральные газеты и которое до сих пор зачем-то висит в Интернете. Секацкий, Носов, Стогов и я остановились в гостиничном комплексе «Измайлово», взяв два номера на четверых, и довольно мило проводили вечер за рюмкой и содержательной беседой. Внезапно в номер заглянула кастелянша и предложила продажных девиц. Петербургские фундаменталисты не приемлют любовь за деньги, поэтому удивились, когда Стогов попросил финансовой поддержки для покупки проститутки. «Я открою ей сладость покаяния и верну в мир очищенной от греха», — объяснил товарищам свой замысел магистр латинского богословия. Денег Стогову выделили только на льготный получасовой тариф, после чего он уединился с падшим созданием в номере. Спустя полчаса девица вышла из номера в слезах, оставив на полу рассыпанные бусы. «Что ты ей сказал?» — спросили товарищи Стогова. Илья потупился.

Так Стогов встал на путь миссионерства и сделался лицом католического прозелитизма.

Материалы к истории движения петербургских фундаменталистов

2001

24 января

Литераторы круга издательства «Амфора» — Павел Крусанов, Александр Секацкий, Сергей Носов, Илья Стогов, Андрей Левкин — выступают в «О.Г.И.» с представлением книжной серии «Наша марка». Вечер ведёт критик и публицист Виктор Топоров. Наль Подольский и Лариса Тихомирова осуществляют фундаментальную поддержку выступающих из зала. Оглашено Заявление. Встреча инициировала движение, позже названное «движением петербургских фундаменталистов».

В ночь на 25 января

В гостинице «Измайлово» осуществлена миссионерская акция «Хождение Ильи Стогова в народ», финансово поддержанная П. Крусановым, А. Секацким и С. Носовым. Илья Стогов осуществил по льготному (получасовому) тарифу встречу с местной жрицей любви, но не утехи ради, а исключительно с целью духовного возрождения падшей.

Февраль-март

Художник и арт-критик Валерий Вальран в частных беседах начинает пользоваться термином «петербургские фундаменталисты» для обозначения группы завсегдатаев арт-клуба «Борей», объединённых общностью взглядов по некоторым фундаментальным вопросам. Термин «петербургские фундаменталисты» становится самоназванием данной группы.

7 апреля

На собрании петербургских фундаменталистов Наль Подольский читает доклад о псовой охоте в России. Цитата: «Эстетика устройства империи состоит прежде всего в том, что в ней каждый человек, что бы он ни делал, служит пользе империи, и даже нищий на паперти выполняет нужную социальную функцию. Империя автомодельна в том смысле, что каждая её часть несёт информацию о целом. Псовая охота — превосходная модель империи. Вот фрагмент из отчёта обер-егеря: «На устройство собачьего заведения — 600 р., на устройство щенячьего заведения — 360 р., на устройство заячьего заведения — 240 р., на прокорм собак и щенков — 280 р., на прокорм зайцев — 54 р., на вспомоществование вдовам и сиротам егерей — 70 р.». Все учтено, никто не забыт, и каждый делает своё дело».

16 апреля

Акция «Незримая империя» в Манеже в рамках фестиваля «Мастер-класс». Павел Крусанов огласил текст Открытого письма президенту В.В. Путину.

Александр Секацкий выступил с докладом, в котором, в частности, сообщил: для того, чтобы постигнуть смысл Империи, недостаточно имперского самосознания. Необходимо еще имперское самочувствие — это эстетическая реакция на трансцендентное, которая чаще всего даётся художнику. Тогда он становится подданным незримой Империи и суждения его обретают точность, недоступную для самых искушённых политиков.

Сергей Носов прочитал доклад о связи имперского сознания с уровнем половой конституции.

Илья Стогов рассказал притчу, ошибочно принятую аудиторией за анекдот.

Владимир Рекшан исполнил духоподъёмные песни.

28 мая

Петропавловская крепость. Сергей Носов проводит антропометрические исследования памятника Петру Первому (худ. Михаил Шемякин) с последующим вычислением трохантерного индекса (отношение тотального роста к длине ноги). Измерения осуществляются в плане работы над темой «Половая конституция петербургских памятников».

Тем же вечером на Пушкинской, 10, отмечается день рождения основателя Петербурга. Выступают Владимир Рекшан, Павел Крусанов, Александр Секацкий и другие петербургские фундаменталисты.

15 июня

Петербургские фундаменталисты на внеочередном заседании в арт-клубе «Борей» разрешают Александру Секацкому как члену комиссии по реформированию русской грамматики упразднить запятую перед союзом «и» в сложносочинённых предложениях. В отношении необходимости точки с запятой мнения разделились.

11 сентября

Акция «Интеллигенция минус» в арт-клубе «Борей», по роковому стечению обстоятельств совпавшая с событиями в Нью-Йорке.

Александр Секацкий отметил, что самые мрачные страницы в истории человечества связаны с периодами, когда у власти находились специалисты по словам. Если элита представляет собой братство по оружию, мы обретаем пространство свободы и творческий импульс, даруемый Духом Воинственности. Во всех остальных случаях преобладает дух бюрократии и место Господина занимает тот или иной самозванец.

Наль Подольский процитировал определение интеллигенции по фон Плеве: «Та преимущественно часть российского образованного общества, которая принципиально, но и восторженно принимает любые сведения, даже слухи, направленные к дискредитации самодержавно-православной власти. Ко всему остальному в жизни государства она индифферентна». Диагностический признак интеллигенции — наличие кукиша в кармане.

Павел Крусанов предложил провести реформу интеллигенции, поскольку от неё, как и от армии, зависит безопасность государства. Интеллигенция должна стать контрактной. То есть собственно интеллигенцией следует считать лишь ту её часть, которая в данный момент состоит на службе у государства и выполняет его заказ. Иные формы существования интеллигенции, в принципе, должны рассматриваться как незаконные воинские формирования.

Сергей Носов выступил с сообщением «О нравственном превосходстве Шарикова над профессором Преображенским».

Владимир Рекшан исполнил духоподъёмные песни.

9 октября

Кафе «Фиш фабрик», Пушкинская, 10, — петербургские фундаменталисты С. Носов и А. Секацкий личной востребованностью поддерживают гражданскую инициативу В. Рекшана и получают из его рук свидетельства об учреждённом им (и Николаем Медведевым) петербургском гражданстве соответственно за номерами 152 и 177.

Ранее и в последующем петербургское гражданство с торжественным приведением к присяге получили П. Крусанов — № 22, С. Коровин — № 59, Н. Подольский — № 327. К осени 2003 года петербургское гражданство (учреждённое по аналогии с официальным «почётным гражданством») получат около 8500 человек, а к августу 2006 года — 12 340.

2002

3 марта

В арт-клубе «Борей» проходит мини-конференция петербургских фундаменталистов, посвящённая обсуждению статьи Л. Сараскиной «Активисты хаоса в режиме action» («Литературная газета», № 8 (5868), 2002). Автор статьи рассматривает работы Павла Крусанова и Александра Секацкого как своего рода предвестия «начала деятельного наступления хаоса».

Постановили:

— Считать работы П. Крусанова и А. Секацкого «началом деятельного наступления порядка».

16 марта

В предпоследний день Масленицы «блинный вечер» на квартире петербургского фундаменталиста Наля Подольского. Доклад Александра Секацкого «О Духе Воинственности финнов». Доклад вызвал неоднозначную реакцию.

В ночь на 20 июля

Петербургский фундаменталист Сергей Носов в порядке спонтанного безотчётного порыва залезает по лесам на Александровскую колонну, проникает в гигантский закрытый на замок футляр, укрывающий ангела, и засыпает у его ног. Разбужен звонком жены по мобильному телефону — та встревожена исчезновением мужа. Осмыслению акции её исполнитель посвятил две следующие недели.

Конец июля

Владимир Рекшан вводит сцену подъёма С. Носова к ангелу в свой новый роман «Ужас и страх», в котором петербургские фундаменталисты действуют под узнаваемыми псевдонимами.

7 сентября

В подмосковном аэропорту Быково Павел Крусанов осваивает технику пилотирования учебно-спортивного самолёта Як-18Т. В Подмосковье горят леса, земля застелена дымом. Небеса покоряются петербургскому фундаменталисту.

2003

1 июня

Владимир Рекшан становится директором авторского общества «АНОВИС» и берет под юридическую защиту авторов «фундаментализма», пресекая попытки самозванства и плагиата.

14 июня

Акция-конференция петербургских фундаменталистов «Воля автора» в Ледовом дворце во время международной ярмарки «Невский книжный форум».

Александр Секацкий рассказал о принципах, в соответствии с которыми воля автора обретает статус всемирной силы перепричинения. Автор притязает на пересоздание мира либо не существует как Автор. В его распоряжении находится лишь сфера символического, но именно в этой сфере создаются самые мощные фигуры соблазна. Художник не должен бояться соблазнить малых сих, ибо о нём есть особый замысел свыше, куда не входит идея предосторожности. Тезис Набокова — «писателю дана самая лёгкая этическая участь и самая трудная эстетическая» — является простой и точной констатацией факта.

Павел Крусанов предложил в качестве основной задачи автора считать осознанную корректировку эйдоса мира с тем, чтобы реальный мир подтянулся к наведённому образу и уже не оскорблял достоинство достойных. Ведь вещь (как воплощение эйдоса) может двигаться в сторону блеска, если её правильно осмыслять и не позволять ей вести себя скверно. Цель: создание вокруг себя угодной себе реальности, что является наивысшей формой искусства.

Сергей Носов, обозревая архитектурные новообразования на Сенной площади, рассмотрел ситуацию, когда действительность откликается на волю автора несанкционированно — как бы против самой воли автора (в данном случае воли Достоевского), даже если эта воля скромна, непретенциозна. Нам в самом деле «не дано предугадать, как наше слово отзовётся», но отзывается оно порой очень странными, парадоксальными, если не пародийными соответствиями.

Наль Подольский предложил считать волю автора, и даже его прихоть, священным явлением, но призвал держать авторскую волю в узде и не попускать ей превращаться в авторское своеволие и самодурство.

Илья Стогов ограничился заявлением о прекращении литературной деятельности, тем самым продемонстрировав наивысшую степень абсурдности авторской воли (поскольку множить свои публикации продолжил).

Сергей Коровин сделал попытку сформулировать основные задачи волеизъявления писателя-фундаменталиста в эпоху глобализации. Основным тезисом его выступления стало утверждение писателя в функции сперматозоида. Коровин настаивал на неукоснительном соблюдении природной последовательности творческих актов: коитус, эякуляция, оплодотворение, вынашивание и роды, а никак не наоборот. Он категорически отрицал ухищрения по производству гомункулов, зародышей в пробирке и прочие тенденции глобализма, пагубно отражающиеся на качестве литературного произведения и его восприятия.

Владимир Рекшан рассказал о личном опыте изменения реальности напряжением авторской воли.

Людмила Тихомирова читала стихи.

18 июня

Владимир Рекшан продолжает работу по внедрению гражданской имперской бациллы в сознание петербуржцев и гостей города. В результате один американский турист объявил себя русским и вклеил клеем «Момент» в свой синий американский паспорт неофициальный вкладыш о петербургском гражданстве.

26 июня

Представление в «Борее» новой книги Сергея Коровина «Прощание с телом». С речами выступили Виктор Топоров, Александр Секацкий, Александр Скидан, Сергей Носов, Павел Крусанов, Татьяна Москвина, Наль Подольский и Николай Иванов. Выступающие объяснили аудитории, почему роман им понравился. Завязалась дискуссия. С копчёным угрём.

Июль-август

Охота Павла Крусанов на жесткокрылых в окрестностях Пушкинских гор. Итог: составлена коллекция, свидетельствующая о красоте локализованного (неглобализованного) мира. Коллекция наглядно подтверждает тезис о том, что империя, испытывая склонность к экспансии, всё же должна существовать в известных границах. Идея всемирности для империи губительна.

26 августа

Коллекция Крусанова гибнет в автокатастрофе.

Вывод: мир стоит на грани, за которой всё лучшее останется в прошлом.

Петербургские фундаменталисты ещё раз предупреждают: нас ждут испытания. Всех.

27 августа

После недолгого кандидатского стажа и соблюдения всех формальностей в ряды петербургских фундаменталистов принимается Татьяна Москвина. Церемония проходит в кафе «Проектъ».

5 сентября

На XVI Московской международной книжной выставке-ярмарке проводится закрытое обсуждение книги Сергея Коровина «Прощание с телом». В акции принимали участие: Виктор Топоров, Павел Крусанов, Сергей Коровин и Татьяна Москвина.

27 сентября

Специальным декретом Комитета граждан Санкт-Петербурга Наль Подольский назначается генерал-губернатором всех новых (включая виртуальные) территорий Санкт-Петербурга с правом судить и миловать.

2 ноября

Праздничное заседание петербургских фундаменталистов в кафе «Проектъ», приуроченное ко дню рождения Татьяны Москвиной. После тоста «За Императора, за Незримого», который фундаменталисты исполнили стоя, очарованный эстетикой ритуала кинокритик и журналист Михаил Трофименков попросил у Сергея Носова, Павла Крусанова и Наля Подольского рекомендации для вступления в группу. Фундаменталисты ушли от ответа. В завершение заседания Сергей Коровин исполнил под аккордеон духоподъёмную песню «Расцвела в огороде акация».

3 декабря

Обсуждение проекта Сергея Коровина о регламентации движения VIP-кортежей по Северной столице с учётом преимуществ и особенностей пневматической почты.

Постановили:

— Возможность доставки VIP-персон пневмопочтой следует сначала обсудить со специалистами из Петербургского музея связи.

2004

19 января

В конференц-зале «Либерия» прошел симпозиум петербургских фундаменталистов «Татьяна Пономаренко — скрытый подвижник культуры». Хотя симпозиум и был посвящён грядущему юбилею объекта внимания, докладчикам удалось избежать помпезности.

Во вступительном слове Наль Подольский напомнил, что немногим более тринадцати лет назад в Петербурге открылся арт-центр «Борей». Тогда никто не представлял, сколь значимым он окажется для художественной жизни СПб. Бессменный руководитель «Борея» — Татьяна Пономаренко. Она его создатель, но отчасти — и его создание. Цитата: «Все мы здесь — друзья и одноклубники. «Борей» стал частью среды обитания, зоной культурного метаболизма для художников и арт-критиков, писателей и издателей, поэтов, музыкантов и философов».

Философ Александр Секацкий отметил, что фактор «скрытого подвижничества» Татьяны Пономаренко противодействует инъекции хаоса в структуры порядка. Цитата: «Сферы умопостигаемого и умопостигнутого явно отличаются дополнительной упорядоченностью. Оптика умозрения одновременно фокусирует и обесцвечивает мир».

Сергей Носов предложил взглянуть на феномен «подвижничество Пономаренко» как на непрерывную серию художественных жестов, долгосрочную концептуальную акцию, обладающую самодостаточной эстетической ценностью.

Павел Крусанов попытался определить степень присутствия неофундаменталистов в предметном мире вещей и явлений. Присутствие, по его мнению, оказалось слишком заметным, что далеко не всегда отвечает природной скромности неофундаменталистов. Цитата: «Среди стартовых площадок, дающих преимущество желающим «ускользнуть», руководимому Татьяной Пономаренко «Борею» нет равных».

Сергей Коровин в докладе «Проблематизация женской субъективности» пришёл к заключению, что все современные духовные богатства нажиты преступным путём. А в отдельном панегирике Татьяне Пономаренко сравнил её с «доброй и радушной хозяйкой, содержащей своё имение в исправности и даже собственноручно обрывающей суповым курам головы, причём не без хруста».

С краткими сообщениями выступили также участники и гости симпозиума: Владимир Рекшан, Дмитрий Григорьев, Евгений Звягин и Андрей Хлобыстин.

Названия некоторых докладов в рамках данного симпозиума звучали неожиданно, и тем не менее эти исследования осуществились исключительно благодаря подвижничеству Татьяны Пономаренко. Так итальянский неофундаменталист доктор Томазо ди Палермо прислал в адрес оргкомитета интереснейший доклад: «Тиберий: радости и муки самоидентификации».

В завершение петербургские фундаменталисты заявили: «Мы гордимся тем, что сопричастны становлению «Борея», а он — нашему».

3 февраля

Конференция петербургских фундаменталистов с участием приглашённых гостей в Доме журналиста по теме «Кризис гуманизма».

Александр Секацкий говорил долго, убедительно и по существу поднятого вопроса. При этом, как было замечено присутствующими, смысл его речи заключался не только в словах, но также в эффекте воздействия голоса, взгляда и в постановке фигуры.

Даниил Коцюбинский представил обзорный доклад историко-хрестоматийного толка: что такое гуманизм, откуда он взялся, как трансформировался и до чего опустился.

Виктор Топоров назвал свое выступление «Бритва Путина» и напомнил собравшимся о принципе бритвы Оккама — не стараться ставить дальние цели, не решив ближайших.

Павел Крусанов прочитал фрагмент из нового романа, в котором обосновал наступление новой, постгуманистической эпохи и привёл наглядные примеры её ментального и материального проявлений.

Владимир Рекшан отметил, что сколько-нибудь действенные политики — от Нерона до Гитлера и Сталина — в той или иной степени были писателями, из чего сделал далеко идущие выводы относительно природы слова и дела.

Сергей Носов рассказал о новейшем феномене «просвещённого каннибализма» в связи с недавним приговором «роттенбургскому людоеду» программисту Майсену, съевшему по взаимной договорённости американского инженера. Некоторые формулировки, казалось бы, впервые прозвучавшие на судебном процессе и так поразившие весь мир, почти дословно повторяют текст памфлета «Гуманистический идеал антропофагии», ещё двенадцать лет назад опубликованного С. Носовым в газете петербургских писателей «Литератор» (1992, № 3) и ныне обретающего смысл зловещего предупреждения.

Михаил Трофименков прочитал доклад «История одной драки», где рассказал историю одной драки в Черногории, в которой ему довелось поучаствовать. При этом докладчик часто употреблял выражение «симпатическая магия». В заключение он сообщил публике, что неоднократно просил центральный комитет фундаменталистов принять его в свои ряды, но каждый раз фундаменталисты находились в изменённом состоянии сознания.

Татьяна Москвина рассказала о двух полюсах мировой пошлости и о понижении человеческого ландшафта, выражающегося, в частности, в том, что реклама предлагает нам моющее средство, запах которого «яблочнее яблок», и это, увы, срабатывает.

Сергей Коровин огласил свою позицию по отношению к петербургскому фундаментализму и его текущим задачам. Суть её такова. Жизнь ужасна — и этой истины никто не отменял. Но фундаментализм — это искусство быть счастливым не потому что, а вопреки. Если не находишь счастья в самом себе, нечего искать его в другом месте.

Наль Подольский в выступлении «Правовые аспекты воскрешения мёртвых» заявил, что подобно тому, как цветок венчает растение, европейский гуманизм увенчался учением Николая Фёдорова о всеобщем воскрешении покойников. Как всегда, при любых попытках реализации гуманистических идей, самой сложной оказывается жилищная проблема.

Поэты Людмила Пуханова и Геннадий Григорьев читали стихи.

12 апреля

Петербургский фундаменталист Татьяна Москвина проводит в Доме журналистов конференцию «Роль оригинальной личности в условиях демократии». Доклад Александра Секацкого. Выступление Виктора Топорова. Презентация Сергеем Носовым своей коллекции избирательных бюллетеней. Владимир Рекшан и Николай Медведев осуществляют очередную раздачу «петербургского гражданства» — в их собственной оригинальной версии («самовольный опыт установления гражданства» — по определению Т. Москвиной). Наль Подольский не проронил ни слова.

2 сентября

Петербургский фундаменталист Владимир Рекшан первый (и очевидно, последний) раз в жизни прыгает с парашютом (опыт многочисленных прыжков с парашютом имеют фундаменталисты Коровин и Секацкий). Тем временем в рамках московской книжной ярмарки проходит презентация книги Александра Секацкого «Сила взрывной волны». И то и другое омрачено трагическими событиями в Беслане.

18 сентября

Семинар петербургских фундаменталистов в клубе «Zoom» по теме «Цинизм и искренность». Главный доклад — у Александра Секацкого.

11 декабря

В клубе «Платформа» конференция по роману «Книга Легиона», принадлежащего перу петербургского фундаменталиста Наля Подольского. Выступали фундаменталисты Павел Крусанов, Александр Секацкий, Татьяна Москвина, Сергей Коровин и Сергей Носов. Любопытно признание Вячеслава Курицына, сделанное им на открытии конференции: оказывается, будучи составителем книжной серии «Неформат», он из каких-то концептуальных соображений пытался не допустить указания фамилии автора на корешке книжного переплета (желая ограничиться лишь указанием имени), однако в конечном итоге вопреки тайному замыслу составителя книга вышла из типографии с полнозначным корешком без каких бы то ни было заметных нарушений традиции. Несомненно, здесь мы имеем дело (поговаривали в кулуарах) не с чем иным, как с опытом фундаменталистической контрмагии.

28 декабря

Презентация в Доме журналистов книги петербургского фундаменталиста Татьяны Москвиной «Смерть — это все мужчины». Александр Секацкий, Сергей Носов и Наль Подольский в своих докладах так или иначе касались начал, т.е. начал мужского и женского. Основной оппонент Татьяны Москвиной фундаменталист Сергей Коровин опоздал на встречу по причине беспрецедентной автомобильной пробки.

2005

3 января

В бане на Фонарях (в Фонарном переулке) общеоздоровительный практико-теоретический коллоквиум петербургских фундаменталистов. Участвовали С. Коровин, П. Крусанов, С. Носов, Н. Подольский и В. Рекшан, а также примкнувший к ним доктор биологических наук профессор Г. Атаев. Встреча посвящена итогам прошедшего года и вызовам текущего времени.

23 января

В Манеже, перед закрытием выставки «Весь Петербург» — программа петербургских фундаменталистов «Незримая Империя» с презентацией одноименного сборника актуальных романов, вышедшего в издательстве «Амфора» (авторы — А. Секацкий, Н. Подольский, В. Рекшан, составление и предисловие — П. Крусанов). На выступлении прозвучали Двенадцать Тезисов Н. Подольского, полторы песни В. Рекшана, а также по одному: доклад А. Секацкого, статья П. Крусанова, свободный комментарий Т. Москвиной, лирическое отступление С. Носова и призыв С. Коровина участвовать в акции «Прощание с сайрой»: желающим предлагалось отведать сайры, законсервированной на острове Шиашкотан, о котором вновь заговорили политики (съедено 26 банок).

22 февраля

В клубе «Платформа» презентация книги «Незримая Империя».

18 марта

В университете на кафедре философии обсуждение книги последних трудов Александра Секацкого. Фундаменталисты, участвующие в обсуждении, соглашаются с мнением философа Н. Грякалова: «Не метафизика нужна Секацкому, а Секацкий — метафизике».

В тот же вечер в «Борее» — на фоне фотовыставки, посвящённой кошкам, — презентация книги фундаменталиста Н. Подольского «Кошачьи истории». По случайному стечению обстоятельств автор сидел перед работой фотохудожника С. Свешникова «Сфинкс» — между тем в повести Подольского появляется натуральный сфинкс и роль его весьма зловеща. Во время выступления одного из фундаменталистов в помещение вошла живая кошка, изрядно напугав аудиторию.

25 марта

Фундаменталисту Налю Подольскому — 70. Поздравления друзей, коллег и сподвижников. Виктор Топоров: «Глядя на Наля, начинаешь с оптимизмом думать о будущем».

Начало апреля

Фундаменталист В. Рекшан раздаёт «петербургское гражданство» на книжной ярмарке в Париже.

16 мая

В Москве в Зверевском центре современного искусства коллективная акция петербургских фундаменталистов. Фундаментальное сообщение Н. Подольского и ещё более фундаментальный доклад А. Секацкого, посвящённый проблемам всего, что имеет отношение к данной теме. Доклад П. Крусанова о крымской жужелице. С присоединением Крыма к Украине, отмечал докладчик, поголовье крымской жужелицы стремительно сокращается. С. Носов рассказал о новых тенденциях в изучении половой конституции петербургских памятников. В. Рекшан — о пользе деторождения. Дольше всех говорил С. Коровин; начал он с биологии сайры, закончил биологией корюшки, между этим — о немецких лётчиках, о технических характеристиках самолётов времён Второй мировой и о том, как разбомбили линкор «Марат».

— А сейчас культовый философ Секацкий покажет, как в Петербурге едят корюшку, — объявил ведущий. Фундаменталист Секацкий оторвал корюшке голову и опустил к восторгу москвичей всю рыбину в рот. Потом угощали собравшихся — ещё в Петербурге Коровин нажарил корюшки пять килограммов.

10 июля

Фундаменталисты П. Крусанов и С. Коровин (с жёнами) совершают поход по «литературным местам» фундаменталиста С. Носова, предводительствуемые им самим. Посещены заброшенное Громовское кладбище, промзона в районе Ташкентской улицы, малопривлекательные закутки Ялтинской улицы и другие гиблые места, описанные в романе Сергея Носова «Грачи улетели». Совершён полуторакилометровый поход по шпалам соединительной линии Октябрьской железной дороги.

7 сентября

Канал Грибоедова напротив дома процентщицы Алены Ивановны. Фундаменталисты С. Коровин, П. Крусанов, С. Носов осуществляют водозабор для концептуальной акции «Посев», намеченной на 8 сентября в Москве.

8 сентября

Москва, Зверевский центр современного искусства. Акция «Посев», приуроченная к презентации книги фундаменталиста Сергея Носова «Грачи улетели». Пластмассовые квадратики с буквами русского алфавита из комплекта игры «Эрудит» (высоко ценимой петербургскими фундаменталистами) с наступлением темноты сеются в благодатную московскую землю и поливаются водой из канала Грибоедова, взятой накануне возле дома процентщицы Алены Ивановны (ответственный за водозабор Павел Крусанов). Одновременно с этим фундаменталист Сергей Коровин, плененный паразитарными по отношению к данному действию смысловыми возможностями, осуществляет самостоятельное несанкционированное зарывание в землю копчёного свиного языка, зачем-то им привезённого из Петербурга. В печати этот жест будет проинтерпретирован как «Похороны языка московской коммерческой литературы».

19 ноября

В Восточно-Европейском институте психоанализа петербургские фундаменталисты обсуждают новый роман П. Крусанова «Американская дырка».

15 декабря

Вечер в «Буквоеде» на Восстания. — Петербургские фундаменталисты обсуждают роман С. Носова «Грачи улетели».

2006

Январь

Непреднамеренный бойкот фундаменталистами выставки петербургских художников в Манеже, куда фундаменталисты были заблаговременно приглашены в качестве актуальных художников и где для их фундаменталистических объектов отводилась часть выставочных пространств. Причина бойкота более чем прозаическая — забывчивость, вовлечённость в иные дела. Осознав случившееся, фундаменталисты испытали потрясение. Общее собрание проходило бурно. Александр Секацкий объявил невольный бойкот «преступлением против хюбриса». Владимир Рекшан заявил о кризисе фундаментализма. И лишь Сергей Носов предложил неучастие в выставке интерпретировать как ноль-акцию.

2 февраля

В «Буквоеде» на Восстания петербургские фундаменталисты обсуждают феномен Татьяны Москвиной.

24 мая

Владимир Рекшан раздает петербургское гражданство на паруснике «Штандарт». Таковое получает вся команда фрегата во главе с капитаном. Число граждан С.-Петербурга перевалило за 12 тысяч.

31 мая

Клуб «Платформа». Запись передачи для Радио «Свобода» «Литература и жизнь: петербургский вариант». Кроме фундаменталистов Татьяны Москвиной, Александра Секацкого, Сергея Носова и Ильи Стогова в беседе участвуют Виктор Топоров и Никита Елисеев. Ведущая Елена Фанайлова пытается получить чёткий ответ на вопрос: так что же такое петербургский фундаментализм? Однозначного ответа не существует. Вопрос остаётся открытым.

Отдел Хронологии ПФ

Последующие записи утрачены.

Открытое письмо Президенту Российской Федерации господину В.В. Путину

Господин Президент!

Радея о благе Отечества, желая видеть нашим с Вами попечением державу процветающей и сильной, мы, писатели, философы, носители коллективной беззаветной санкции Объединённого петербургского могущества, хотели бы напомнить Вам очевидные вещи. Речь идёт о порядке приоритетов государства: именно правильный порядок приоритетов способствует устранению беспорядков во всех сферах социального бытия.

Мы будем говорить об империи так, как о ней следует говорить — пренебрегая правилами хорошего тона, именуемыми ныне политкорректностью, которые требуют замалчивать основные конфликты коллективного бессознательного и его архетипов — не помним, что за чем. Замалчивание, как известно, приводит к появлению комплексов и в итоге к неврозу. Коллективный невроз вины, причём в крайне тяжёлой форме, уже давно поразил Европу. Признаки недуга налицо: неадекватные реакции, капитулянтские настроения, табу на все виды традиционной дискриминации — следующей стадией будет утрата дееспособности, всегда сопровождающаяся потерей суверенитета. Это произойдёт как изнутри, так и извне, под давлением колонизаторов-мстителей, высадившихся на Европейском континенте вскоре после распада прежних колониальных систем. Они настроены куда решительнее западных колонизаторов XIX века и едва ли станут обустраивать резервации для аборигенов.

Печальный пример Европы с её плачевной перспективой показывает, что утрата имперского самосознания приводит не только к смягчению нравов и плюрализму мнений, но также к размягчению мозгов и параличу воли. У России есть шанс избежать подобной развязки. Огромные территориальные потери России в конце ХХ века в принципе сопоставимы с аналогичными потерями других держав, но есть ещё незримые границы, проходящие по кромке сознания, и нет для имперского самоощущения более важной задачи, чем оборона этих рубежей. Мы назовем эти запредельные рубежи прямо, без изворотов: Царьград, Босфор, Дарданеллы — и если угодно, возможность нанести Америке неприемлемый ущерб.

Любой государь России, как бы он ни назывался — президент, генсек или собственно император, — должен держать эти цели сокрытыми, но обязан иметь их в виду. Непоправимой ошибкой может обернуться подмена этих истинных целей так называемым прагматизмом, обращающимся на наших глазах одной из форм безумия. Сегодня, наконец, можно увидеть, к чему привела затянувшаяся рефлексия принца Гамлета: он проморгал свое первородство, и прекрасную Данию вот-вот унаследует заморский принц Мустафа.

Дело в том, что право первородства обеспечивается только чётко поставленной и интуитивно очевидной сверхзадачей. Таковой был зов Последнего моря, звучавший в ушах нукеров Чингисхана, освобождение Гроба Господня, захват Босфора с Дарданеллами или хотя бы идея Мировой революции. Сверхзадача сама по себе ещё не гарантирует успеха, но империя, озабоченная лишь чечевичной похлёбкой, обречена на поражение в любом случае.

В связи с этим было бы не только весьма уместно, но и чрезвычайно конструктивно вновь возвести идею овладения Царьградом и проливами в ранг русской национальной мечты и негласно закрепить её на государственном уровне в качестве чаемой политической перспективы. Сделать это требуется не столько в силу исторического и конфессионального пристрастия титульной нации к Константинополю и не столько в силу стратегической важности контроля над Босфором и Дарданеллами, сколько по соображениям метафизического свойства: не имея впереди сверхзадачи, трансцендентной цели, государство не в силах добиться целей реальных.

Как показывает практика, государство в принципе бессильно в решении хозяйственных задач — это зона ответственности гражданского общества, государству достаточно лишь гарантировать устойчивые правила игры. Идея государственности погружена, прежде всего, в символическое и эстетическое измерения и оттого лучше видится художнику, чем политику.

В настоящее время аннексия проливов и Константинополя с прагматической точки зрения может показаться абсурдом. Но эстетически эта идея безупречна, и Вы, господин Президент, должны иметь её в виду — не как ультиматум сегодняшнего дня, а как символический ориентир для долгосрочной и не подлежащей пересмотру государственной воли. Только твёрдость этой воли позволит решить и все попутные задачи.

Что же касается незримых границ имперского самосознания, то здесь Россия либо обретёт Царьград и проливы, либо потеряет всё, включая собственное имя. Впрочем, эта альтернатива абсолютно верна и для России реальной.

Носители коллективной беззаветной санкции

Объединённого петербургского могущества:

Павел Крусанов,

Сергей Носов,

Владимир Рекшан,

Александр Секацкий,

Илья Стогов.

Открытое письмо Президенту Российской Федерации господину В.В. Путину

Господин Президент!

На повестке дня важнейшая государственная задача — регламентация движения VIP-кортежей по Северной столице. В глазах чиновников СПб — город-музей, политическая арена и производственная база. Для нас же он — дом родной, сердце Империи и пуп глобуса. Мы, все его жители в целом и петербургские фундаменталисты в частности, как кровяные тельца — кислород, разносим по магистралям духовные ценности, чтобы сердце билось исправно. Но едут VIP-кортежи один за другим как заведённые... Они едут, а все стоят. Стоит Фонтанка, стоит Дворцовый, Литейный стоит и Каменноостровский. Город парализован. Из-за того что какой-то отечественный или зарубежный пузырь решил посетить Мариинку, Эрмитаж или ресторан «Старая таможня», жизнь в сердце Империи останавливается. Музыкант опаздывает на концерт, художник — на вернисаж, поэт — в башню из слоновой кости.

Предлагаем организовать доставку VIP-персон по принципу пневмопочты. Посадили их в Пулково в капсулу, отделанную дорогими породами пластмассы, и пусть летят себе по трубе куда надо: в зоопарк — так в зоопарк, в Таврический — так в Таврический. А мы, петербургские фундаменталисты, в срок и без проблем прибыв в какой-нибудь дворец, где VIP-персоны вылетают из трубы, сможем любому из них указать на его ошибки в области внешней и внутренней политики. Разве это не конструктивное сотрудничество?

А пока... Чего только не намелет законопослушный гражданин в километровой пробке. Увидит пролетающие мигалки и плюнет вслед: «Чтоб вам пусто было, засранцам!» Потому что ему не видно, кто сидит за тонированными стёклами: легитимный Президент Отечества или заморский прыщ.

Члены Объединения петербургских фундаменталистов

Cергей Коровин

Павел Крусанов

Татьяна Москвина

Сергей Носов

Наль Подольский

Александр Секацкий

Открытое письмо Президенту Франции Николя Саркози

Господин Президент!

Характер вопроса, по поводу которого мы, ПЕТЕРБУРГСКИЕ ФУНДАМЕНТАЛИСТЫ, сегодня обращаемся к Вам, наверное, — и увы — мало кто сочтёт злободневным, но в горизонте исторического времени мы ясно сознаём его несомненную безотлагательность. Как и у Вас, у нас не так много времени на пустяки. Тем более в настоящий момент мы не намерены вторгаться в вопросы текущей политики суверенного государства. Нас волнует вещь принципиальная проблема общего свойства, затрагивающая судьбы Европы и мира, — проблема, решению которой можете способствовать именно Вы.

Речь идёт о ВОССТАНОВЛЕНИИ БАСТИЛИИ.

Более двухсот лет назад восставшие парижане разрушили эту крепость, уничтожили твердыню монархии — цитадель опостылевшей традиции, символ старого порядка. При этом пострадал не только старый порядок, но и порядок вообще, порядок как таковой — тонкое соотношение между логосом и хаосом, золотое сечение, обеспечивающее устойчивость человеческой вселенной. (Не стоит упускать метафизический аспект, поскольку природа темницы, помимо очевидного, имеет и второй полюс: являясь застенком для физического тела, одновременно она — молельня для духа, ибо нигде дух человека с такими горением и силой не возносит хвалу свободе, как в тюрьме.) Сейчас нет необходимости задаваться вопросом, прав ли был тогда народ Франции — всякая революция обладает абсолютной правотой в момент своего наивысшего торжества. Речь не об этом. Через образовавшуюся брешь в мир вошла не только воля к обновлению, но и силы упадка, усталости, деструкции: безответственность, пошлость, малодушие и производная от него жестокость — исторические примеры известны Вам так же хорошо, как и нам. Все это обычно списывают со счетов, как издержки той самой абсолютной правоты, однако обстоятельства нашего времени явственно свидетельствуют, что воля к обновлению выдохлась, исчерпав свой источник, а сопутствующие ей эманации хаоса, напротив, как горлом кровь, изливаются с неослабевающей силой.

Сегодня восстановление Бастилии, как это ни парадоксально, могло бы стать не менее, а более революционным актом, чем некогда её разрушение. Разумеется, это будет символический жест, но в истории символы нередко оказываются важнее материальных факторов, важнее имеющих имущественное выражение интересов, и к такому великому символу, как Бастилия, это относится в полной мере. Уже очевидно, что сейчас перестало быть актуальным глубокомысленное резонёрство о разбрасывании и собирании камней, поскольку времени разрушать устои больше нет: всё разрушено, и хаос, мерзость запустения сквозят через проломы. Восстановленная Бастилия могла бы стать первой золотой скрепкой настоящей общеевропейской воли — воли к обузданию анархии, террора и дикой пляски безответственности, воли к созиданию своего, а не чужого будущего.

В нас живёт надежда, что Вы, господин Президент, а также парижане и народ Франции в целом поддержите эту прекрасную, вызванную к жизни самим временем идею — восстановления Бастилии как символического действия, волевой точки, фиксирующей момент прекращения распада материи европейской цивилизации. Сукно её камзола истёрлось и расползлось. Стремления парализованы вирусом политкорректности. Время уходит, и сегодня, возможно, без этой золотой скрепки Европа уже не выдержит испытания на прочность — страшнейшего и, быть может, последнего в её истории.

Члены Объединения петербургских фундаменталистов

Сергей Коровин

Павел Коровин

Татьяна Москвина

Сергей Носов

Наль Подольский

Александр Секацкий

Павел Крусанов

Слизень и сволочь

В «Письмах из Древней Греции» Генис сообщал, что, мол, память о первоначалах была законной частью повседневного опыта греков. Что же касается народов, пришедших им на смену, и в частности русских, то история для них растворяется в мглистом прошлом: чем дальше в лес, тем меньше мы о ней знаем. У греков наоборот: самой яркой страницей была первая. Они, как Лев Толстой, помнили себя с порога материнской утробы — каждый город чтил своего основателя, у каждого закона был свой творец, у каждого обычая — своя причина. С этой точки зрения мы здесь, в СПб, — сущие эллины. Город встал едва не в одночасье, и мы знаем (или думаем, что знаем) по чьей воле. Все местные призраки откликаются на имена, которые живым известны, все здешние традиции имеют родословную, вплоть до Дня Созерцания Корюшки, учреждённого в девяносто шестом с лёгкой руки корюшковеда Звягина. Тут вообще как-то лучше с памятью.

СПб — город долговременный, любые связи внутри него возникают постепенно и длятся десятилетиями, репутации — если уж говорить о таком побочном, однако небезынтересном явлении — заслуживаются медленно, но прочны в отличие от Москвы, которая весьма ограничена во времени, и чем дальше, тем меньший срок на эти игры отводит. Скажем, в Москве поэты шестидесятых развивались до восьмидесятых, метаметафористам — при достаточной искусственности этой группы — хватило на раскрутку и исчезновение (в качестве метаметафористов) лет восемь, иронисты уложились лет в пять, куртуазные маньеристы успели всё сделать и исчезнуть года за два. А посмотрите на здешних митьков и петербургских фундаменталистов — орлы. Они по-прежнему вещают и им внемлют. А между тем ощущение того, что есть некий Глас, который скажет, как всё обернётся и что нам делать, давно улетучилось, прошло. И то, что это нас миновало, — хорошо, поскольку литература освободилась от необходимости вечно ходить в осведомителях общества о его предназначении.

Впрочем, речь не о репутациях и не о литературе, но об отношениях со временем: если есть долговременная среда, отчасти замкнутая ещё и самой долговременностью своего существования, то время идёт внутри неё несколько по-иному. Да что время — само пространство здесь как будто бы искривлено.

СПб никогда не совпадал полностью с собственной географией — как физической, так и сакральной, — со своими узаконенными предметными очертаниями. Он всегда был многослоен, и пространство реального города, пространство его образа и пространство, где происходят как самые важные, так и самые будничные события для каждого из нас, постоянно не сходятся. СПб легко уподобить ракушке. Кто-то привык любоваться её закрученным, рогатым, лощёным панцирем, а между тем эта внешняя чудесная раковина — уже мёртвая материя, ну а реально живое в ней — голый моллюск, малопривлекательный слизень, та субстанция, которая чувствует, переживает, заботится о здоровом пищеварении, пудрит носик и подхватывает простуду. Так же и с городом: архитектура — это красивая мёртвая раковина, миф города — это чернильное облако (допустим, брюхоногие моллюски умеют пускать такое), фантомы Медных всадников, Акакиев Акакиевичей и всяких олдовых графинь, знающих три карты, а сам слизень — это живое существо города, которое как раз лощит и покрывает перламутром раковину, хотя само редко вылезает посмотреть на неё снаружи (зачем? оно привыкло, оно не представляет, что можно обитать в другой упаковке), оставляя это удовольствие для заезжего туриста, для «гостей нашего города», и именно оно пускает все эти чернильные фантомы. Оно же задаёт и ту высокую планку эстетизма, тот бесконечный ряд красот и странностей, который позволяет СПб пребывать в том кристально-блистательном виде, в каком он неизменно предстаёт, в сколь отдалённой географической точке о нём бы ни говорили. Сам по себе слизень аморфен и многолик — это ювелир Ананов и Георгий Гурьянов, Гергиев и Гаркуша, Пиотровский и Андрей Хлобыстин, это все мы, многогрешные, качающиеся в сетях волшебного сна наяву и одновременно ежесекундно воспроизводящие этот город-сон со всеми его постоянно действующими миражами.

Но не следует безоглядно поэтизировать ингерманландскую топь — когда промозгло, сыро, под ногами хлюпает, о городе думаешь иначе. Тогда думаешь, что здесь, в СПб, нет никакой тайны и нет никакого сна, что СПб — абсолютно реальная вещь, состоящая из подновлённых фасадов, неприглядных двориков и грязных нор подъездов, которые только называются «парадными». Просто мы как-то так приспособились, что не замечаем этой неустроенности. То есть замечаем, но особым зрением, не подавая вида, что ли, сохраняя сдержанность и даже находя через хрусталик своего особого зрения в неустроенности места определённое достоинство. Однако эта сдержанность в действительности состоит всего лишь из взаимных молчаливых договорённостей не обращать внимания на зияющие прорехи в обшитом галунами мундире Петербурга. А достоинство это — всего-навсего нужда, выдаваемая за достоинство. Так человек, заполучивший квартиру на последнем этаже, находит в перепавшем на его долю гнезде своеобразное преимущество — сверху никто не будет на балкон бросать окурки. И вообще, что касается жителей — думаешь в отчаянную слякоть, — то нет здесь никакого особого, отличного от других ракушек-городишек живого существа, потому что искони СПб населён сволочью. Не в обидном смысле слова, а в том, какой вкладывала в него Екатерина, говоря в указе об основании, скажем, какой-нибудь Луги, мол, населить сей город надо всякой сволочью. Без негатива — просто людей снимают с прежних насиженных мест и сволакивают в другое место, которое государевым перстом указуется. Так было при Петре, так было в вагиновском Петрополе, так было после блокады. Это сейчас «сволочь» звучит оскорбительно, но на самом деле — прислушайтесь — это очень красивое и сильное слово, и оно непосредственно относится к СПб, как ежегодно плывущая сквозь него корюшка. Короче, все сказки и миражи Петербурга, вся его метафизика на поверку, быть может, не более чем тривиальный комплекс неполноценности новородившегося, но не имеющего права на своё место города. Более того, не просто города — столицы.

И то и другое для СПб верно. И если есть что-то, что нас, слизень и сволочь, здесь хранит, то это разлитая нами же на этом месте красота. Будь то красота чугуна и гранита или венецианская красота умирания. Потому что красота — такая штука, которая позволяет нам находить смысл там, где его нет и никогда не было.

Павел Крусанов

О судьбе крымской жужелицы

(Сообщение, сделанное на московской акции в Зверевском центре 16 мая 2005 года)

Крымская жужелица (Carabus tauricus) как отдельный вид семейства Carabidae впервые была описана в XIX столетии итальянским энтомологом Франсуа Андре Бонелли, автором капитального труда Observation entomologiques sur les scarabées, приглашённым в Россию Императорской академией наук. То есть для неё, жужелицы, имперский служащий Бонелли стал как бы персональным Адамом, подарившим ей международное имя. Была ли она ему благодарна? О чём речь. Некоторые специалисты, впрочем, считают, что Carabus tauricus — не эндемичный крымский вид, а лишь подвид жужелицы Procerus scabrosus, ареал обитания которой охватывает Боснию, Болгарию, Турцию и, соответственно, Крым. Эти ревизионисты, занимающиеся систематикой семенников, конечно, нам не товарищи, но как бы там ни было, Carabus (Procerus) scabrosus tauricus — один из самых крупных (для Украины — самый крупный) и самых красивых хищных жуков Палеарктики — нигде, кроме Крыма, не встречается. По некоторым сведениям, длина его (без учёта сяжек) может достигать шести сантиметров, однако на данный момент самым крупным экземпляром этого вида считается Carabus tauricus из коллекции С.А. Мосякина (5,2 см). Надкрылья и переднеспинка крымской жужелицы морщинистые, зернистой структуры, отчего её окраска имеет выраженный оптический характер, связанный с преломлением света, и колеблется в пределах спектра от ярко-зелёного до пурпурного. В старом Китае родственницу крымской жужелицы изумрудную жужелицу (Carabus smaragdines) использовали при изготовлении ювелирных украшений — надкрылья этих жуков оправляли в золото и носили в качестве броши или пряжки. Замечу, что крымская жужелица крупнее и красивее изумрудной, так что китайцы, умеющие из камня сделать пар, непременно нашли бы ей применение, но, слава богу, они до неё не добрались. Зато добрались французы, однако об этом после.

До недавнего времени крымская жужелица в ареале своего обитания (весь южный берег и горные районы Крыма) встречалась довольно часто и даже несколько его (ареал) расширила за счёт площадей поливного земледелия в степном Крыму. Ситуация изменилась с началом перестройки — в массовом порядке принялись вырубать виноградники, отчего сократилась популяция виноградной улитки, а виноградная улитка — основная кормовая база крымской жужелицы. В итоге в 80-е годы прошлого века крымская жужелица попала в Красную книгу СССР и Украины. Потом ситуация несколько выровнялась, однако это оказалось лишь затишьем перед грозой — с развалом Империи дело приняло катастрофический характер. Начиная с 1992 года и по настоящее время численность крымской жужелицы сократилась настолько, что этот эндемичный вид стал не просто редким — он подошёл к пределу, за которым уместно уже вести речь о вымирании.

Петербургские фундаменталисты сделали запрос украинской стороне о причинах столь плачевного положения крымской жужелицы, чья судьба нас, как людей неравнодушных, чрезвычайно волнует. Официальный ответ был таков: Carabus tauricus крайне чувствителен к ядохимикатам и инсектицидам, используемым в современном сельском хозяйстве. Но почему же тогда крымская жужелица благоденствовала в 70-е, когда химизация сельского хозяйства в Империи достигала размеров в сравнении с нынешними временами куда более широких? Разумеется, это чистой воды отписка, призванная скрыть неприглядную истину. Крымская жужелица не может и не хочет жить вне Империи. Реальность такова: по данным службы безопасности нашего научно-исследовательского института сейчас в украинском Крыму существует более двух десятков фирм, занимающихся поставками личинок крымской жужелицы, по виду напоминающих больших фиолетовых мокриц, во французские рестораны. Как верно отметил в своё время Сергей Коровин, французы сущие бестии, потому что едят даже то, что не едят китайцы. Нас, как жителей мирового цивилизационного центра, такое положение вещей не может не ужасать. С получением независимости украинцы начали стремительно дичать, что привело к подавлению у них и без того слаборазвитого инстинкта государственности и сделало их уязвимыми перед оранжевой заразой.

История с крымской жужелицей напоминает нам историю с южноамериканским дровосеком-титаном (Titanus giganteus), личинки которого индейцы издавна употребляют в пищу, в результате чего популяция этого самого крупного на свете жука, достигающего в размерах пятнадцати сантиметров (не считая сяжек), сократилась по отношению к прежним временам в несколько раз. А аборигены Фиджей и вовсе сожрали своего эндемичного усача Xsixuthrus heyrovskyi — его больше не существует в природе, осталось лишь несколько редких экземпляров в коллекциях. Не такая ли судьба уготована украинцами, рвущимися в Европейский союз, и нашей крымской жужелице? Смотреть на это спокойно невозможно. Петербургские фундаменталисты призывают к мобилизации сил во имя спасения крымской жужелицы. А сделать это можно единственным путём — вернуть несчастного жука в Империю. Вместе с Крымом, разумеется.

P.S. Ближайшим летом группа петербургских фундаменталистов отправляется в Южный Крым с намерением провести работу по формированию правительства крымской жужелицы в изгнании.

Павел Крусанов

Прямая речь

Однажды мы с Коровиным зашли на Сенной рынок, чтобы извлечь оттуда судака, поскольку Коровин, отъявленный удильщик, натягал из Невы ершей и плотвы, а финальной, серьёзной рыбины для строительства ухи водные духи ему не послали. А в холодильнике уже заморожена бутылка хлебного… Закон суров: хорошая закуска должна сопутствовать славной выпивке, а венчать это дело должен душевный разговор.

Направляясь от рыбного прилавка с добычей к выходу, мы очутились у вещевых рядов и за стеклом одного из киосков увидели сделанную на картонке фломастером надпись: «Рука головы массажир». Под картонкой лежала закрепленная на деревянной ручке проволочная конструкция, назначение которой, постигнуть было непросто. Если б не упомянутая надпись, я бы решил — что-то из кухонного арсенала, скажем, особой формы венчик. Белок, омлет, кремы всякие взбивать… За стеклом, готовый к акту торговой сделки, улыбался восточного вида продавец.

Коровина — рыбака по призванию, филолога по судьбе — глубоко задели слова на картонке, так что и в процессе приготовления ухи, и после, в процессе застолья, он не мог далеко отойти от темы русского языка и нависшей над ним угрозы. Угрозы, по мнению его оскорблённых чувств, многоликой, коварной, безжалостно-агрессивной. Сленг молодежных субкультур, сетевой олбанский, ненужные заимствования, безграмотные кальки с английского, чудовищные рекламные слоганы, уродство рыночных ценников, вторгающаяся в нашу жизнь речь гастарбайтеров… Коровин не скупился на хлёсткую брань, мой слух коробившую, но… в конце концов, с нами не было женщин, и ругался он вполне грамотно. В принципе, я разделял его печаль: язык — наш дом, родной свет его окон, он — наш сад, цветы его и плоды, аромат их. Но о каком языке мы говорим? Языке улицы? Языке газет? Языке чиновников со всеми их «вызовами времени» и «окнами возможностей»? Неловком, но резвом, как глупый щенок, языке постов и комментов? Нет, решили мы, когда мы говорим о языке, мы говорим не об этом.

Да, сегодня мы, увы, живём уже не в лоне традиции, когда сын поёт с отцом одни песни, а дед им подпевает. Хотя некоторые ещё поют. Здесь есть печаль, но нет трагедии. И не вчера это началось. Пётр ломал о колено русский язык на голландский манер. Аристократические салоны рокотали бархатной романской фонетикой. Городские вывески конца XIX — начала XX веков пестрели латиницей. И что? Реформа орфографии слизнула некоторые нюансы на письме, но не иссушила суть. Новояз двадцатых годов прошлого века — ау, где ты? Молодёжный сленг сменяется примерно каждые пять лет, стирая предшественника практически без следа. Полуграмотные речи партийных бонз тешат наше природное чувство юмора. Базар по понятиям девяностых сегодня — лингвистический материал для речевых характеристик литературных и киноперсонажей. Да, нам трудно понять с первого предъявления Аввакума, но мы легко понимаем Ломоносова. Не первое столетие язык то обрастает чепухой, то сбрасывает с себя хлам, при этом теряя что-то и приобретая — но понемногу, не спеша. Просто язык наш всё ещё молод, он шалит, он растёт.

А прежде? А теперь? Поморы и сибиряки говорят: сумёт, талинка, колышень... Скобари говорят: баркан, калевка, вшодчи... Легко ли им понять друг друга? Державу, как обруч бочку, удерживал и удерживает в едином целом русский литературный язык. Петербургский язык, потому что явился он из Петербурга в петербургский период русской истории. Теперь он общий. Так парижский язык сцементировал Францию времён Людовиков. Так берлинский немецкий выковал Германию. Об этом языке и речь — о языке русской литературы.

Чем этот язык отличается от языка улицы, пусть и петербургской? Да хотя бы тем, что язык многих писателей, купающихся в самой стихии русской речи, в её эйдосе, в её льющихся прямиком с небес струях, не существует в чистом виде за пределами их произведений. На нём не говорят нигде. И никогда не говорили. Таков язык Набокова и Платонова, Андрея Белого и Саши Соколова. И тем не менее этот язык читателю понятен.

Здесь тот же фокус, что и с правдой жизни. Литература существует по законам художественного, её территория — область символического. Правду жизни оставьте очерку и публицистике — для художественной литературы важна не правда, а замысел о правде. То есть важна правда художественная. А художественная правда от правды жизни отличается так же, как Государь от милостивого государя. В своё время Олеша говорил: когда читаю у нынешнего автора, что комсомолка Клава сработала за смену двести пар чулок, то отчего-то не верю, а когда читаю у Гофмана, что дверь без скрипа отворилась и в комнату вошёл дьявол, верю. Просто одно написано талантливо, а другое — нет. И никакая правда жизни не сможет сделать мёртвое живым.

И язык улицы, как правда жизни, литературе неважен. Они вроде бы одной природы, но несовместимы, точно кровь разных групп с полярными резусами («Если я что-то не путаю», — добавил Коровин). Язык улицы в доме литературы будет всё время фальшивить, задевать углы, бить посуду, фонить, как заводящийся микрофон в руках у неумелого шансонщика. Язык улицы будет дурно пульсировать в литературе, как воспаление, сочиться из неё, как гной из больного органа. Он, язык улицы, в литературе может прописаться лишь в качестве приёма, как инструмент выстраивания той же речевой характеристики. Рекламный плакат и олбанская мова схлынут с нашей жизни, как с гуся вода, а литература, словно бел-горюч алатырь-камень, словно пуповинная скала, останется. Потому что по преимуществу именно она своею силой, своим художественным языком создаёт тот культурный миф, с которым мы все в России себя отождествляем, который позволяет нам чувствовать свою исключительность, свою неравность остальному миру. А без того не быть счастью. Потому что без собственного яркого и могучего культурного мифа мы сиры, ничтожны, никчёмны, а это ощущение — главная язва, глодающая счастье человека. Не объём купли-продажи, не производство и потребление, не валовой продукт и рост благосостояния — культурный миф народа делает его жизнь осмысленной и достойной, позволяет одолеть беду не через личную измену, а через общее сверхусилие. Позволяет противостоять экспансии чужого культурного мифа, издавна ведущего с твоим тихое соперничество и всегда готового взять тебя себе в услужение.

— Я ничего не имею против, — сказал Коровин, — когда Григорий становится Борисом, а Евгений — Егором, дери их холера. Они просто морочат своих ангелов-хранителей и только. Но когда Алексей называет себя Алексом, а Николай — Ником, я чувствую, что ковчег моего спасения под названием «Русская Культура» даёт течь.

— Но ведь в этой течи виноваты мы. — Несмотря на замечание, в мою тарелку хлынула новая порция ухи. — Потому что это мы с тобой не смогли навести победительный образ, вызвать и удержать тот великий мираж, перед которым в немом восторге замер бы остальной мир. И Джон в своих детских играх называл бы себя Ваней, а Линда — Алёнкой.

Конечно, не обошлось без лукавства. Дело, само собой, не только в нас. Государство должно из года в год вкладываться в культуру, не ожидая коммерческих дивидендов, поскольку вклад в культуру — вклад в вечность, как всякое дело любви. Идёт состязание грёз, война соблазнов — ни горячая, ни холодная, ни на жизнь, ни на смерть — война на очарование. Быть зачарованным чужим культурным мифом в исторической перспективе — хуже смерти. Это добровольное рабство, рабство без принуждения. Когда чужой язык, чужая культура и чужой образ жизни начинают казаться более соблазнительными, чем твои собственные — это и есть поглощение. Поэтому лидеры нации должны биться за русский язык столь же непреклонно, как бился за французский боевой генерал де Голль. Но об этом друг другу мы не сказали ни слова, потому что нам было неведомо малодушие, и свою вину мы не собирались уступать никому. И ни с кем делить её не собирались тоже.

Так мы допили бутылку, чувствуя, что наш разговор достоин нашей дружбы. И «рука головы массажир» на этот вечер выветрился из нашей памяти. Картонка больше не страшила нас. Сходив за следующей, мы принялись решать вопрос, какую достойную цель можно придать человеческому существованию. Домостроительство? Подрубить столько денег, чтобы купить себе недолговечную и эфемерную благоустроенность? Но аскет, не имеющий страха перед миром, будет свободнее и счастливее тебя, сторожащего своё добро. Милосердие? Облегчение людских страданий? Но костлявая справляется с этим делом ловчее. Нестяжание…

И тут Коровин заплакал — тихо, как сыр. Я спросил, имеют ли его медленные слёзы какое-то отношение к проблеме языка? К деструктивному влиянию культурно-речевой ситуации на массовое сознание? К нарастающему коммуникативному кризису, обусловленному размыванием традиционных культур? Или его печалит проблема цели? Принципиальная невербализуемость закона общего долга? «Небесный град Иерусалим горит сквозь холод и лёд…» — грустно сказал Коровин в ответ.

Вот! Именно так! И я… я тоже чувствовал это.

Сергей Носов

Сообщение, сделанное на конференции «Кризис гуманизма»

(Петербургский дом журналистов, 3 февраля 2004 года)

Хотелось бы ошибиться, но я почти убеждён, что в скором времени одной из основных проблем цивилизации будет антропофагия, причём в её различных версиях — как поедания собственных клонов, так и своих ближних, точнее сказать, близких себе людей. Недавно закончился процесс над «роттенбургским людоедом» Майвесом. Германский программист съел американского инженера, акт людоедства состоялся по взаимной договорённости, при полном сердечном согласии и был заснят на плёнку. Жертва и людоед нашли друг друга по интернету. Будущий людоед вёл переписку с двумя сотнями потенциальных клиентов, некоторых он отверг. По оценкам, в одной лишь Германии круг людоедов и их добровольных жертв составляет 700 человек, и он постоянно расширяется. Но вот что интересно: формулировки, казалось бы, впервые прозвучавшие на процессе и так поразившие весь мир, почти дословно повторяют текст, напечатанный 12 лет назад в газете петербургских писателей «Литератор». Номер был подписан в печать З1 января 1992 года, за день до этого я принес материал в редакцию, художник Юрий Александров тут же нарисовал картинку: 11 человек, просвещённые антропофаги, с вилками и ножами разделывают своего товарища — двенадцатого; ровно через 12 лет, день в день, в Германии прозвучал приговор людоеду, и надо заметить, относительно мягкий, — суд принял во внимание добровольность жертвы.

  Понятно, что цель нашей тогдашней публикации состояла не в том, чтобы инициировать движение, а в том, чтобы обозначить синдром.

  Вот «Манифест гуманистической антропофагии», опубликованный в феврале 1992 года. Дело не в приоритете, а в актуальности документа.

ГУМАНИСТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ АНТРОПОФАГИИ

Манифест, принятый на учредительном съезде Союза антропофагов-гуманистов (САГ)

Сразу же внесём ясность: всё, о чём пойдёт ниже речь, не имеет ни малейшего отношения к продовольственному вопросу. Всякие рассуждения о какой-либо практической выгоде мы отвергаем категорически. Мы — эстеты. Но, будучи эстетами, мы восприимчивы и к вопросам этики, особенно в той её части, где речь идёт о свободе выбора.

Да, именно так: Декларация прав человека и общечеловеческие представления о культуре питания — вот те киты, на которых держится гуманистическая антропофагия.

1. ЯСНОСТЬ ПЕРСПЕКТИВЫ

Как бы ни были примечательны процессы, протекающие в новой геополитической структуре, сколь бы ни были существенны события, свидетелями которых нам доводится быть, несравненно важнее происшедшее в умах людей, в сознании общества, решительно ставшего на путь оздоровления.

Изменения в этой сфере поистине грандиозны. То, что вчера казалось нам чёрным, сегодня видится не иначе как белым. То, что вчера было гонимо как зло, ныне предстаёт в своей первозданной доброкачественности. Недавно третируемое как извращенство — сегодня предмет престижа.

Общество избавляется от предрассудков. Нет сомнений, что и последний, самый живучий и самый нелепый из них, будет успешно изжит. И тогда никто не побоится сказать о себе:

— Я уважаю принципы гуманистической антропофагии.

— Я сочувствую просвещенному людоедству.

— Я сам людоед и горжусь этим!

2. АНАТОМИЯ ПРЕДРАССУДКА

Почему же, спрашивается, так живуч этот позорный предрассудок? Отчего при одном лишь невинном намёке на технику антропофагии лицо иного собеседника искажается гримасой брезгливости? Причины тому: невежество, духовная слепота, косность мышления, нежелание прислушаться к голосу разума. За что не любят у нас антропофагов?

Во-первых, раздражённо отвечают всезнающие оппоненты, за то вас не любим, что человек-де по природе своей непитателен. Но вам-то откуда известно, господа вегетарианцы? Вы разве пробовали? Если нет, то поверьте хотя бы на слово тем, кто более компетентен в этом вопросе. Здесь не о чем спорить.

Говорят, во-вторых, что безнравственно употреблять ближнего. Так уж и безнравственно? Не потому ли безнравственно, что мнит себя очень уж нравственным, так сказать, культурное общество? Но представьте себе, что некто, покоряя ваше культурное общество своей безграничной просвещенностью, доказывает с помощью неоспоримых аргументов, что нравственно, очень нравственно (пусть при определённых условиях) съесть ближнего — и общество с ним соглашается. Как-то вы тогда запоете?

В-третьих, боятся насилия. Напрасный страх. Мы против насилия. Быть или не быть съеденным — право выбора каждого. Людоедство без берегов — не наш лозунг. Гуманистическая антропофагия — это комплекс жёстких самоограничений, она предполагает взаимные обязательства между съедаемым и съедающим, их духовную близость.

3. НАШЕ КРЕДО

Но кто же захочет быть съеденным? — спросят профаны.

Многие, многие захотят.

Но не многие удостоятся такой чести.

Мы не всеядны.

Прежде всего, должны огорчить склонных к суициду. Нам не нужны случайные люди. Нет, мы не можем помочь вам, разве что только заразим своим жизнелюбием.

Напрасно тянутся к нам самовлюбленные нимфоманы, искатели лёгкой славы, корыстолюбцы. Наши желудки для них надёжно закрыты.

Есть мы будем идейных друзей. И только.

Мы не принимаем жертв. Но мы ценим жертвенность как одержимость. Мы ценим жертвенность как страсть, как высшее проявление преданности идее, как безотчетный порыв, навсегда утоляющий нестерпимую тоску по, казалось бы, недостигаемой близости родственных душ (но нет, достигаемой!), как предельное выражение полноты бытия, понятой любящим сердцем, потому что только любовь (а не злоба, не ненависть), только любовь вдохновляет чуткого антропофага и только на любовь, на голос любви отвечает он возбуждением аппетита.

4. МЫ ЖДЕМ ПОНИМАНИЯ

Мы реалисты. Мы отдаём себе отчёт в живучести предубеждений.

Но прозрение неизбежно. Близок день, когда слово «людоед» перестанет шокировать. Антропофаг войдёт в ваш дом желанным гостем. Он будет наставником ваших детей. Он будет вашим советчиком и утешителем.

Газетные интервью с людоедами станут обычным явлением — таким же, как ныне беседы с писателями, биржевиками, гомосексуалистами, депутатами парламента, их женами.

Мы не претендуем на всё экранное время, но кто же выключит телевизор, когда на экране появится людоед?

Мы будем любить друг друга. Мы будем жить друг для друга.

5. ВОПРОСЫ ПРАКТИКИ

Серьёзная угроза гуманистической антропофагии видится нам со стороны эпигонов. Мы не хотим профанации. Вульгаризаторы учения должны быть решительно осуждены.

Чистоту взгляда, незыблемость принципов, культуру приёмов мы лишь тогда сохраним, когда сумеем создать творческую дееспособную организацию. Мы не скрываем: наше движение — элитарное.

Право быть антропофагом в законодательном порядке следует закрепить только за членами творческого союза. Только выдержавший экзамен на человеколюбие и интеллигентность может приступить к практической работе.

Сеть службы знакомств и местных клубов обеспечит нам прилив новых творческих сил.

Замечательно время, в которое мы живем!

Как прекрасен окружающий мир!

Как хочется жить, любить и работать!

Антропофаг! Если ты действительно человеколюбец, посмотри внимательно на людей, улыбнись им, вдохни полной грудью!

Документ был опубликован в газете «Литератор», 1992, № 3 (107) после его оглашения на конгрессе. Некоторые из участников конгресса САГ выведены в романе С. Носова «Член общества, или Голодное время».

Сергей Носов

О памятниках Петру Первому и половой конституции

Как помним, далеко не всех привела в восторг установка в Петропавловской крепости памятника Петру I работы Михаила Шемякина. Это монументальное произведение и сейчас воспринимается некоторыми как карикатура на основателя Санкт-Петербурга. Оставим в стороне «портретное сходство», на котором, кстати, настаивал сам художник, и пресловутую лысину, будто бы разрушающую привычный образ царя (был ли Петр лыс или имел кудрявые волосы, для нас в данном случае дело десятое). Если что и разрушает привычный образ царя, причём радикально, так это антропометрические показатели, а именно — отношение тотального роста к длине ноги, определяющее, как известно из сексологии, половую конституцию индивидуума.

Что такое половая конституция человека? Упрощенно говоря, это совокупность специфических особенностей организма, определяющих его сексуальные потребности. Оценку половой конституции совершают по целому ряду параметров, к числу которых, например, относятся тип обволосения лобка и возраст пробуждения либидо. След гормональных бурь, имевших быть в организме в период его роста, запечатляется на всю жизнь так называемым трохантерным индексом (ТИ); вычисляется он очень просто: надо рост человека поделить на длину его ноги. Среднее значение ТИ в разных трудах определяют по-разному, что-то вроде: 1,92–1,98 для мужчин и 1,97–1,99 для женщин. Чем выше ТИ, тем выше половая конституция, и наоборот. (Теоретическое обоснование ТИ можно найти в любом справочнике по сексопатологии.)

Данный показатель хоть и косвенно, но очень наглядно свидетельствует о наших сексуальных потребностях. В самом деле, для количественного определения ТИ нужна всего лишь линейка (метр). Сексологи этот показатель часто используют в диагностических целях, предметом же нашего внимания главным образом будут произведения изобразительного искусства. Тот самый случай, когда подход к произведению искусства буквально со «школярской линеечкой» (и калькулятором) позволяет обнаружить прелюбопытнейшие закономерности.

Итак, мы говорим об изображениях Петра I.

…На памятниках Петру I, так или иначе выражающих идею державности, будь то великое творение Фальконе или монумент работы Б.-К. Растрелли (возле Инженерного замка), изображён человек, ТИ которого, по самым приблизительным оценкам, лежит в пределах 2,02–2,04, т.е. его половая конституция весьма высока. Опыт Растрелли здесь особенно показателен, потому что именно ему, создателю знаменитой «восковой персоны», лучше, чем кому-либо другому, было известно истинное отношение роста Петра к длине его ноги, хотя, конечно, в те времена ни о каком трохантерном индексе никто и думать не думал.

Схожие представления о половой конституции Петра Великого, точнее, о её бессознательном отображении благодарными потомками в монументальном искусстве, можно получить, обследовав бронзовые фигуры во весь рост, украшающие Петровский парк Кронштадта и Нижний парк Петродворца. Не надо уподобляться поверхностным фрейдистам и радостно указывать пальцем на подзорную трубу и сучковатую палку-опору, занимающие руки величественной петродворцовой фигуры, или на обнажённую шпагу грозно-задорного Петра кронштадтского, — элементарное антропометрическое исследование и без того даёт результат, достаточно выгодный для половой конституции российского императора.

Ещё интереснее обратиться к опыту живописцев. Возьмём Серова. На его знаменитом полотне «Петр I» (1907) изображён царь, уверенно шагающий против сильного ветра по берегу Невы; за ним с трудом поспевают согнувшиеся в три погибели усталые соратники. Им явно холодно, Петру же ветер нипочём — кровь горяча. Воля, стремительность — казалось бы, чем лучше это выразить, как не шириной шага? И соответственно, простительным удлинением ног его совершающего? Но что делает Серов. Он пишет уверенный шаг Петра, парадоксально подчёркивая не длину, а наоборот, несоразмерность коротких ног царя его величественному туловищу! Измерения показывают, что ТИ изображённого Серовым человека очень высок: 2,06–2,08. Это значение соответствует чрезвычайно высокому уровню половой конституции. Экспансивность, энергия, темперамент Петра, державника и солдата, под стать его необыкновенным сексуальным потребностям.

Но вот Петр I — персонаж иной эпохи, эпохи господства либеральных идей. Мы видим Петра I в бездействии отдыхающим на лужайке. Расслабленный царь. Как бы кайфующий. Он «торчит» (вот на удивление точное слово для состояния этого сидельца).

Простые измерения показывают, что ТИ шемякинского персонажа чрезвычайно низок — 1,84. Половую конституцию, которой соответствует это значение ТИ, в сексопатологии определяют как «очень низкую». По-видимому, в юношеском возрасте, шемякинский Петр претерпел невыявленную патологию развития; диспропорции в росте осевого скелета и трубчатых костей конечностей свидетельствуют о серьёзном гормональном сбое. Сексуальные потребности людей с таким значением ТИ независимо от их пола минимальны, чаще всего просто отсутствуют, а что касается мужчин, то, как следует из специальной литературы, в пяти случаях из семи они никогда не испытывали эякуляции. Будь реальный Петр I похож на шемякинского, он бы не родил сына и, главное, не захотел бы его зачинать, потому что вообще был бы чужд каким бы то ни было сексуальным вожделениям.

Если бы бронзовое шемякинское изображение исторического Петра сумело подняться со своего кресла-стула, мы бы воочию убедились, что оно исполнено не в натуральную величину (как почему-то думают иностранные туристы), а значительно выше своего легендарного первоисточника, чей изрядный рост документально отмечен особой риской на мемориальной доске во дворе Академии тыла и транспорта: «2 аршина 14 вершков» (или «2 м 4 см» — на стене в бревенчатом домике, положившем начало строительству Санкт-Петербурга). Мы бы увидели, что оверзилился шемякинский Петр в основном за счёт несообразного приращения длины ног.

Так что же, спрашивается, Шемякин сознательно изобразил карикатуру? Нет — хотя бы потому, что большинство взирающих на монумент уже не видят в нем ничего карикатурного. Привыкли. Шемякин — бессознательно! — отражает общую тенденцию. Его Петр I в той же мере карикатура на царя-реформатора, в какой кукла Барби — карикатура на женщину.

Вот тут бы самое время поговорить о смене парадигм, да это разговор долгий. Один лишь пример.

Звезды советского кино 30-х и 50-х годов. У всех высокий уровень половой конституции. Однако ведут себя на экране почти асексуально — согласно идеологическим установкам. Это относится и к женщинам, и к мужчинам. Немногим — Симонову в роли Петра! — дозволяется поступать в соответствии со значением собственного ТИ: вспомним, как отбирает Симонов-Петр у Жарова-Меньшикова будущую царицу!.. Создаётся впечатление, что государство засекретило сексуальную мощь народа, эта мощь — тайная сила, оружие, источник невероятной энергии, чей избыточный потенциал предстоит реализовывать в сферах, далёких от секса… (Секса-то у нас нет, это мы помним…)

Ещё не весь парадокс.

Конец 80-х, развал Империи. Свобода, раскрепощённость, в частности, сексуальная. Но что происходит? Женщины с объективно высокой половой конституцией уходят в тень, они становятся менее привлекательными для мужчин, начинают комплексовать, носить туфли на высоких шпильках, стремясь «удлинить» ноги и «бессознательно» как бы уменьшить ТИ, т.е., по сути, создают видимость более низкого уровня своей же половой конституции.

Тем временем на экране и подиуме появляются женщины нового типа — «ноги из шеи растут» — идеал кукла Барби; значение ТИ падает до низких отметок, половая конституция предельно слаба, но именно этот тип женщины выбирается мужчинами (или навязывается им) в качестве секс-символов. Женщины этого типа в стремлении оправдать ожидания мужчин охотно имитируют свою сексуальность, тогда как объективно их сексуальные потребности минимальны. У них просто другая половая конституция, это нормально, ненормально, что общество заставляет их играть несвойственную им роль.

Вот и о шемякинском Петре приходится иногда слышать, что он «по-своему сексуален». Возможно, мысль о сексуальности нашего героя внушает уже упомянутое его «торчащее» состояние (обойтись без каламбуров тут непросто). Одна моя собеседница призналась, что в облике статуи есть что-то, как она выразилась, «эрогенозное». Другая уточнила, что именно: «Голова!»

Со своей стороны, я легко допускаю, что в недалеком будущем шемякинский Петр I станет тоже секс-символом.

Александр Секацкий

Банкротство элит

Ничто не ново под Луной, и история многократно становилась свидетелем того, как восходили к власти сплочённые группы людей, определяли достойных из своей среды, вели борьбу за первенство, а потом оказывались отброшенными на обочину, причём, как правило, все сразу и лидеры, и «резервисты» правящего класса. Если такого отбрасывания не происходило, в глубокий упадок погружалось само общество. Ибо государство способно вынести, нейтрализовать индивидуальные прихоти лидера, государство — вообще чрезвычайно жизнеспособный институт. Но всё же полная непригодность элиты расстраивает любой государственный строй, независимо от тех процедур, которыми он возобновляется и поддерживается — будь то республика, где власть проходит через внешнее электоральное сито, или абсолютная монархия, учреждённая вроде бы «на века». В любом случае от власти требуются некоторые качества, определяющие минимум её профпригодности — и не будем обольщаться, эти качества могут быть вовсе не связаны с высокой моральностью, с какой-то особой самоотверженностью, иначе никакая власть вообще не смогла бы утвердиться в подлунном мире. Просто есть необходимый минимум, без которого эшелоны власти никогда не выстроятся, и о нём недвусмысленно писал уже Гегель. Это готовность к риску, к принятию решений и способность отвечать за собственные решения. Другое, впрочем достаточно близкое требование к «профпригодности» элиты, это умение не реагировать на пустые слова, умение интуитивно определять, что стоит и кто стоит за тем или иным набором слов. Пока контролирующие власть эшелоны не потеряли эти навыки, их претензии на власть имеют определённые основания. Но если власть имущих покидает даже такого рода вменяемость, общество обречено — обречено на революцию, на тихую деградацию, на потерю идентичности, это уж кому как «повезёт».

События, происходящие в Европе в последние десятилетия, и особенно в последние годы, свидетельствуют, что элита, последняя элита гуманистического Запада, подобно белой кобре из повести Киплинга «Маугли» (модного нынче источника цитат) пережила свой яд. Или попросту говоря, выжила из ума. Ещё раз напомним, речь идёт не о «честности» в общечеловеческом смысле, ведь реальная политика все равно осуществляется в соответствии с принципом сверхобманщика.

Вкратце суть этого принципа такова. Стремление к иерархической карьере в общем случае обратно пропорционально степени веры. Стало быть, априори преимущество имеет тот, кто просто принял правила игры и играет на дистанции: удивительно ли, что сплошь и рядом во главе иерархии, политической или религиозной, оказывается наименее верующий? И история религии это подтверждает, и Пушкин прав: чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей... Тот, кто играет, чаще побеждает потому, что ему реже выпадает участь стать игрушкой.

Вероятно, хладнокровное продвижение поначалу будет довольно лёгким, вплоть до уровня, который уже занимают выдвинувшиеся туда раньше обманщики — а уж там начинается грызня по полной.

Однако не всё так просто. Наивные фальсификаторы не подозревают, конечно, в чём состоит главная трудность. А она вот в чём. Принимаясь за дело простого, ничем не омрачённого продвижения вверх, невольно начинаешь принимать близко к сердцу групповые ценности. Всегда есть опасность (и немалая), имитируя убеждения, начать их разделять — и вот игрок, проникается, теряет дистанцию, а вместе с ней и все преимущества. Сколько верных адептов вышло из тех, кто поначалу по наивности просто хотел половить рыбку в мутной воде! Зазевались, да и сами попались на крючок. Только самые крепкие в обмане могут пройти весь путь, не расплескав нигде душевного участия, не прикипев душой ни к кому и ни к чему.

Отсюда неожиданный критерий моральной чистоты той или иной церкви или общины: чем чище душевный строй объединённых в иерархию, тем более отъявленным лжецом нужно быть, чтобы пройти весь путь наверх, не теряя дистанции.

Если какая-то организация может позволить себе существовать без презумпции недоверия, она воистину сильна. Скажем, политические организации имеют весьма короткий период полураспада, проходимцы дырявят их очень быстро, накапливается критическая масса равномощных лжецов, и в конфликте друг с другом они неизбежно засвечиваются, выводят друг друга на чистую воду, разоблачают и, в конце концов, рубят сук, на котором сидят. На смену приходит другая организация с запасом моральной и жизненной силы, где, возможно, ещё не началось массовое проникновение обманщиков в высшие эшелоны, где даже возможно что и в лидерах ещё не сверхобманщик, а человек не от мира сего. Так бывает, если первоначальное членство в партии было сопряжено с реальным риском для жизни.

Но печальнее всего дело обстоит тогда, когда выдохлись и сверхобманщики, и наступило ленивое прекраснодушие в духе кота Леопольда, а если называть вещи своими именами, то придётся говорить о тотальном малодушии, безответственности и трусости. Это неспособность что-либо решить и неготовность за что-либо отвечать.

С кем бы сравнить это выродившееся тепличное сословие? С нашей местной партией жуликов и воров? Это было бы пальцем в небо, не стоило бы и огород городить. Да и со сверхобманщиками у нас всё в порядке. Пожалуй, лучше всего подойдёт сравнение с коллективом больницы, где все врачи обладают необходимыми дипломами и безупречной репутацией, но при этом что-то идёт «не так». Дело в том, что в больнице давно уже отменены операции. А также болезненные процедуры и горькие лекарства. Едва ли не единственное средство, применяемое по отношению к пациентам, — анестезия. Её врачи (они же политики, интересующая нас европейская элита) давно опробовали анестезию на себе и вот теперь без разбору применяют по отношению к пациентам, руководствуясь при этом священным принципом: само главное — не причинять друг другу боли... а остальное как-нибудь само рассосётся. Тем временем растёт число запущенных больных, окончательно теряются навыки оперативного вмешательства. Диагноз (диагноз больницы) понятен: политкорректность в стадии полного безволия (обезволивания) с метастазами благих намерений по всему социальному организму. Экономические последствия сейчас у всех на слуху и на виду: что уж тут говорить про Брюссельскую бюрократию, если даже банкиры, первосвященники Мамоны, согрешили пред своим богом, занявшись раздачей кредитов сирым и убогим, то есть тем, кому требуется социальная помощь. Великая путаница, смешение коммерческих кредитов с социальными выплатами стало важнейшей причиной мирового финансового кризиса, ибо Мамона ревнив и не прощает осквернения своего алтаря. Впрочем, социальный паразитизм распространился по всему фронту, и апофеозом тут стала история с греческим островом Закинф, который вдруг поразила массовая слепота, не пощадившая даже главного егеря острова, тоже получившего удостоверение инвалида по зрению, что, впрочем, не помешало бравому охотнику исполнять свои обязанности. Ясно, что в действительности неизлечимой куриной слепотой страдает именно политическая элита Старого Света, и экономикой тут дело не ограничивается, собственно социальная политика находится в ещё более плачевном положении. И здесь есть грустный символ анестезии, переходящей в эвтаназию — это наказание, которое норвежское общество вынесло Андерсу Брейвику: спеть негодяю песенку, которую тот терпеть не может, и истязать его этой песней до посинения! Можно было бы, конечно, пойти и дальше: разузнать самый нелюбимый сорт варенья преступника и всякий раз в его присутствии это варенье демонстративно есть...Впрочем, и так всё понятно.

Всем известно про благие намерения и прекраснодушные прожекты, известно, куда ведёт вымощенная ими дорога, особенно если она проходит через поле политики. Со времен Макиавелли мало что изменилось в этом отношении, но, похоже, уроки великого итальянца напрочь забыты. Лет пять назад мне довелось беседовать с российским госчиновником средней руки. Он описывал свои впечатления от встреч с европейскими коллегами, и его сбивчивый рассказ можно суммировать следующим образом: «Боже мой, да это же полные лохи... просто натуральные лохи! Одного не пойму — как это им удалось такую приличную жизнь наладить? Почему всё не разваливается — просто загадка».

При всех скидках на российский менталитет удивление управленца в общем-то понятно, вот только проблема была сформулирована неточно. Им, этим политикам, тогда ещё как-то удавалось окончательно не разладить то, что налаживали отнюдь не они. Но сошли со сцены последние зубры, понимавшие, что такое настоящая, ответственная политика: Шарль де Голль, Конрад Аденауэр, та же Маргарет Тэтчер почили в Бозе или ушли на покой их соратники. Взамен пришли политкорректные мальчики, котята кота Леопольда — и все-таки разладили, развалили созданное настоящими гражданами и их уполномоченными представителями общество. Теперь для Европы настала пора пожинать плоды их благих намерений, плоды преступного бездействия и паралича воли. Не только у меня нет сомнений, что обозначившиеся сейчас проблемы — всего лишь первые ласточки, всего только цветочки. В своё время Бодрийяр писал, что капитал готов согласиться с критикой лишь для того, чтобы скрыть новое, ещё более печальное положение вещей. Корпорации признаются в откровенной «эксплуатации персонала» только тогда, когда «эксплуатируемые» в действительности уже никому не нужны, ни работодателям, ни самим себе. Вот и европейские политики, похоже, подчиняются тому же закону: они соглашаются искать прохиндеев и авантюристов в своих рядах (и даже, страшно сказать, виновников в сексуальных домогательствах) лишь для того, чтобы отвлечь внимание от действительной проблемы, от своей полной никчёмности, от своих декоративных должностей и игрушечных офисов. Они воистину хирурги, преисполненные сочувствия, вежливости, но увы, не умеющие делать операции и боящиеся скальпеля. Во внешней политике они обслуживают американские инициативы, позволяя себе их покритиковать для отвода глаз, во внутренней — специализируются на заклинаниях, не имеющих реального смысла. И как водится, предприятие-банкрот выставляется на продажу, нечто подобное происходит сейчас с предприятием под названием «Европа». Целиком, конечно, никто не купит, но кое-каие активы весьма привлекательны...

Вопрос «кто виноват?», однако, совсем не прост. Повинна ли сама элита в своей деградации, общество в целом или даже целиком фаустовская цивилизация, доживающая отпущенный ей век, как полагал Шпенглер? Во всяком случае, придётся признать, что элита США, намного более хищная и циничная, всё же не выглядит столь плачевно.

Можно извлечь любопытный урок и для России — он тоже касается вопроса о пригодности «управленческого персонала страны». Уже давно отмечается «засилье юристов» в политическом теле Европы. Между тем господство правового формализма характерно как раз для периодов, когда роль носителей инициативы стремительно угасает и речь уже идёт, так сказать, об остывающей Вселенной, в данном случае, остывающей социальной вселенной. По мнению самого внятного марксиста ХХ века Георга Лукача, главная характеристика восходящего класса, будь то пролетариат или буржуазия, состоит в решительном преобладании правополагающей деятельности над деятельностью кодифицирующей и правозащитной. Ведь подлинная задача «юридического сословия» (за пределами судебной власти) состоит в том, чтобы оформлять политическую волю народа, а не подменять её бессодержательной словесной эквилибристикой. Одно дело — правовая экспертиза, другое — реальная политика. Когда юрисконсульт становится главным действующим лицом в бизнесе, это верный признак того, что с «бизнес-климатом» что-то не в порядке. Как это ни парадоксально, но и в политике дело обстоит сходным образом: если во главу угла поставлены юридические увязки, малодушие и безответственность непременно одержат верх над политической инициативой. Для Европы такой диагноз уже поставлен. У России, конечно, сейчас другие проблемы, но она на очереди.

Александр Секацкий

Дефицит сверхзадачи и как с ним бороться

Проект «зрелого социализма» провалился не из-за трудностей с колбасой и растворимым кофе, а из-за дефицита сверхзадачи. Из-за восторжествовавшего принципа «как бы чего не вышло», из-за того, что получили отставку и комиссары в пыльных шлемах, и физики-бородачи, готовые как к звёздным войнам, так и к состязаниям мирных атомных колесниц. Сегодня это понимают многие, но немногие видят, как губительно воздействует на российское общество этот дефицит сегодня: полная беспомощность в отношении высших смыслов обернулась выплеском державного нигилизма.

В России производством высших смыслов традиционно занималась интеллигенция, но занятие это редко пользовалось покровительством власть имущих, и причина понятна: уж больно разрушительным всегда оказывался прямой перевод «высших соображений» в сферу непосредственных управленческих решений: перипетии реальной политики неизменно губили мечтателей, а заодно и тех, кто за ними беззаветно следовал.

И всё же даже с точки зрения стабильности и процветания государства интеллигенция может предстать не только в качестве «обузы», не только в роли формации духа, которую приходится беречь от себя самой, говоря словами Ницше. Правильно расслышанная — не только в своих речах, но и в своих умолчаниях — интеллигенция является великим историческим и даже геополитическим фактором. В этом феномене самовлюбленной и в то же время жертвенной, неконструктивной, неустроенной, катастрофически не умеющей жить сегодняшним днем, в этом феномене русской интеллигенции есть нечто непостижимое и величественное. Такое духовное сословие может позволить себе только воистину великая страна: в других странах на её месте мы видим традиционных служителей культа (они есть и в России, но по своей «одержимости» далеко уступают мятежной интеллигенции), конструктивную бюрократию (в России нет аналогов) и свободных художников, не озабоченных ни национальным, ни имперским вопросом. Интеллигенция же озабочена всем грузом духа, и рано или поздно возникает вопрос: как всё же с этим быть?

Допустим, можно признать, что никакой «державной пользы» из глубоких копаний и самокопаний извлечь не удастся. Что ж, человек разумный, человек мыслящий, пусть даже в своём одиноком и непонятном бытии есть цель, тогда как всякие социальные установления вроде государственности — всего лишь средства, и не нужно их фетишизировать...

Дело, однако, обстоит не так однозначно и не столь печально. Итак, интеллигенция претендует на роль властителя дум, на то, чтобы её частные «цеховые» задачи, связанные с текстопроизводством, получили всеобщую общегражданскую признанность. Не будем забывать о той опасности, которую представляет для общества художник у власти, особенно недополучивший признания художник, как он может быть опасен, в частности, для своих собратьев-конкурентов. Но его признанность, не связанная с политическим влиянием, всегда работает на культуру и на общество в целом. Речь, стало быть, идёт о консолидации новой ветви власти, отделённой от политического поля демаркационной линией. Создатели символических порядков, или иначе говоря, творцы культуры, могут и должны стать солью земли, по крайней мере, земли российской. Для чего — понятно, ведь жить, обмениваясь продуктами творчества, подобает человеку. В античной Греции многие, в том числе Платон и Аристотель, полагали, что рай (элизиум) — это место, где души, прогуливаясь, предаются беседам об истине, о добродетели, о Едином. Они выслушивают друг друга и принимают участие в совместном труде мысли.

Рай на земле не достижим, но кто будет спорить, что его подобие желательно. Вопрос лишь в том, как это возможно, не идёт ли здесь речь как раз о благих намерениях, которыми вымощена дорога в противоположную сторону? Что ещё можно дать сегодня писателям, художникам и прочим праздным мыслителям, когда нужно содержать армию, полицию, пенсионеров, в конце концов? Не окажется ли новая гиря просто неподъёмной для не слишком эффективной, мягко говоря, экономики? Что ж, посмотрим.

Уже более десяти лет Россия пользуется щедрым божьим даром — высокими ценами на нефть и газ. Где бы мы были сейчас, если бы не этот дар, не хочется даже и говорить. И что? Где же результаты неслыханного благоволения, которое, безусловно, не будет вечным?

Обогащение горстки олигархов и «правящей элиты» вынесем за скобки как фактор, напрямую не связанный с наличием углеводородов и являющийся некой константой для постсоветской России. К константам отнесём и дежурный уровень коррупции. Проделав эти операции, мы увидим тех, кто действительно оказался облагодетельствованным свалившимся с неба (в данном случае взявшимся из-под земли) подарком. Имя этому социальному паразиту и прихлебателю, имя так или иначе сформировавшееся и присвоенное, — офисный планктон. И здесь очень важно чётко сопоставить по ключевым параметрам свободную интеллигенцию и офисный планктон, поскольку в самом широком смысле и те, и другие существуют благодаря перераспределению национального дохода. Сравнение показывает, что есть огромная и принципиальная разница в выборе того или иного «клиента».

Офисный планктон является однозначным паразитом, «пожирающим» всякую инициативу и ответственность. Особенно опасной является ситуация сращивания частных и государственных плантаций, на которых выращивается (откармливается) этот самый планктон — что, как мы понимаем, и произошло в России по мере поступления божьего дара. Представим себе, как извиваются две большие гидры. С одной стороны, менеджеры среднего звена, давно оккупировавшие Европу и блестяще просочившиеся в российский частный бизнес еще в конце 90-х (поразительно, что братва, прекрасно знавшая, откуда деньги берутся, тем не менее попалась на их удочку). С другой — торговцы справками, то есть бюрократический аппарат, который уже при Путине нарастил свою биомассу до фантастических размеров. И вот произошло слияние, взаимопоглощение (как там у Чуковского: «Волки от испуга скушали друг друга»). В результате возникло «чудище обло, стозевно и лаяй», как гласит Библия: офисный планктон обрёл возможность свободно переплывать из госструктур в частный бизнес и обратно, всюду пронося с собой определённое сочетание внешнего лоска и абсолютной внутренней ни к чему непригодности. Они всё ещё различаются по своему, так сказать, телесно-душевному покрою: «госпланктон» более угловатый, косноязычный, слегка поросший мхом, бизнес-планктон лучше причёсан и не так убийственно косноязычен, но степень некомпетентности та же — да и способность губить все живое примерно одинакова. Взаимопроникновение приводит к тому, что метастазы пронизывают всё общество и социальная опухоль разрастается. Едва ли не самое печальное сегодня состоит в том, что «академии госслужбы» и прочие кадровые ресурсы как раз и представляют собой питомник, где популяции юного планктона взращивается в надежде на то, что недра никогда не иссякнут.

Снизу к офисному планктону примыкает столь же обширный и, в сущности, столь же паразитический «класс» охранников: в отношении этой гири явно напрашиваются срочные социально-гигиенические меры — ведь обходятся же соседние страны без такого немыслимого количества охранников... Нам же приходится платить непомерную дань, за которую мы расплачиваемся буксующей экономикой и развращённым обществом.

Теперь представим себе такую вещь: незаслуженный кусок пирога изымается у прожорливого офисного планктона и передаётся, хотя бы частично, другому, тоже праздному и пока социально неоформленному классу. В него входят (назовём их так) неприкаянные мыслители и свободные художники. Сейчас они составляют основу формирующихся на наших глазах арт-пролетариата. Это те, кто вовлечён в производство символического, будь то метрика свободного стиха, холст и краски, трафареты, звуки, фото- и видеообразы — по мере роста благосостояния в мире их становятся всё больше. В России с её двухвековой традицией литературоцентризма арт-пролетариат имеет великие перспективы, но пока по своему доходу и влиянию не идёт ни в какое сравнение с офисным планктоном. Русская интеллигенция в течение двух веков была авангардом этого класса, но теперь к авангарду подтягиваются и остальные. Рано или поздно арт-пролетариат всего мира обретёт классовое сознание и предъявит свои права, но победит то общество, которое поймёт это уже сейчас и сделает шаг навстречу. И Россия, учитывая схождение ряда обстоятельств, имеет тут уникальный шанс.

Создатели символического капитала напрямую не участвуют в производстве ВВП, их присутствие, например, в сфере образования пока абсолютно не соответствует возможностям и чаяниям арт-пролетариата. И всё же отличие от «простейших» налицо. Планктон аккумулирует всё рутинное, он как бы «на корню» съедает или вытаптывает ростки риска, офисный планктон пожирает будущее, оставляя только увечное настоящее. Напротив, сословие свободных художников и неприкаянных мыслителей, формирует самообновляемое будущее поскольку порождает, прежде всего, проекты и саму проективность как измерение бытия. Критическая масса проектов (чтобы было из чего выбирать) есть важнейший ресурс выживания в современном мире.

Так вот идея состоит в том, чтобы решительно перераспределить преференции от божьего дара, в том, собственно, чтобы прекратить его расхищение и направить на воспроизводство человеческого в человеке. Не так уж это утопично как может показаться на первый взгляд. В частности, освободить экономику от гирь можно внесением продуманных изменений в правила игры. Навскидку можно предложить следующее.

1. Сконцентрировать все силы на продвижении электронного документооборота и, соответственно, на пресечении справкоторговли, которая сегодня развращает общество так же, как когда-то работорговля. Стоит присмотреться к примеру соседней Эстонии, накопившей в этом отношении хороший опыт

2. Ввести продуманный налог на персонал крупных компаний, в соответствии с которым рабочее место «управленца» обходилось бы на порядок дороже, чем место, например, полевого геолога. Те же меры следует применить и в отношении охранников. Самые необходимые люди при этом всё равно останутся, но у разросшегося отряда паразитов, у бесчисленных пшикмейкеров земля должна гореть под ногами. Тут примером может служить худо-бедно, но всё же осуществлённое сокращение генералов Садового кольца, специалистов по завязыванию тесёмочек и приношению папочек.

3. Параллельно с «зачисткой» (как давно её ждёт общество) должны осуществляться и позитивные меры. Скажем, объявление гуманитарных проектов делом государственной важности, решительный разворот субсидий в сторону производства символического, зелёный свет уличным художникам, уличным театрам, режим максимального благоприятствования для фестивалей, свободных университетов, для всех тех площадок, где осуществляется обмен знаниями, идеями, проектами, а не конфиденциальными услугами. Разве это не шаг в направлении античного рая, того самого, где души беседуют о едином и сущем?

4. Почему бы не поощрить крупные корпорации к предоставлению работы штатным филологам, прибившимся поэтам, музыкантам, пусть даже далёким от основного производства: они ведь по-любому человечнее простого избыточного планктона и других пресмыкающихся. А уж какой был бы предмет корпоративной гордости, если внедрить эту практику и сделать её модной: гордиться собственным специалистом по классическим древностям!

Помимо изменения правил игры в экономике очень важно пересмотреть программу обучения в так называемых «академиях госслужбы» и прочих школах кадрового резерва, где сейчас преимущественно осваивают профессию референта. В той мере, в какой подобные школы вообще достойны существования, им следовало бы ориентироваться на отличный образец — на многовековой способ пополнения элиты в Китае, когда основанием назначения на государственный пост был успешно сданный экзамен по дисциплине, которую точнее всего было бы назвать классической филологией. Это именно то, чего так не хватает миру сегодня: было бы в высшей степени актуально возродить «факультет ненужных вещей», как его назвал когда-то писатель Юрий Домбровский, и вернуть ему настоящий престиж. Возможность достойного, признанного существования таких площадок высокой образованности — разве подобная сверхзадача не годится на роль национальной идеи?

Когда-то Россия пыталась воплотить в жизнь утопию Маркса, и при всех немалых издержках она на какое-то время стала локомотивом истории, авангардной площадкой человечества. Сегодня куда более перспективной представляется утопия другого немца, Германа Гессе, — и кто, как не Россия с ее неизменным литературоцентризмом могла бы воплотить в жизнь идею Касталии, провинции Игры, игры со всеми смыслами культуры... Как бы там ни было, но ясное обозначение соответствующих приоритетов позволило бы перейти от круговой обороны к производству собственного соблазна. Впрочем, ничего потустороннего в такой задаче нет, идея, как говорится, носится в воздухе. Объединённая Европа тоже пытается осуществить проект нового праздного класса, создать внутри себя некую провинцию вечных студентов, свободных художников, носителей творческого начала. На наших глазах кризис перечёркивает эти надежды, но дело, конечно, не только в кризисе. Запуганное гражданское общество, рыхлая государственность, политкорректность, вытеснившая силу духа, — всё это обрекает робкую попытку на провал. Объединению арт-пролетариата требуется твёрдая воля общества, совокупного налогоплательщика и, скажем так, имперская благосклонность, предполагающая равное достоинство воина и поэта.

Соответствующий шанс России, подкреплённый ресурсами недр, которые могли бы пойти на обустройство внятного будущего, сегодня поставлен на карту. Или продолжать наращивание паразитического планктона, что рано или поздно приведёт к социальному взрыву и в любом случае к деградации, или конституировать новую ветвь власти, власти над умами и душами. Понятно, что сферы образования и академической науки теснейшим образом связаны с достойным признанным существованием нового творческого класса — они выиграют в первую очередь. Вот тогда и потянутся к России её соседи, а для начала годится девиз: арт-пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Александр Секацкий

Имперская реальность и имперские страшилки

Насчет страшилок более или менее понятно: экспансия, воинственность, варварство, средневековье, то ли дело правовое государство... Что же касается реальности имперской сборки социального тела, то она вовсе не предполагает перечисленных страшилок, не говоря уже о том, что изнутри обустроенной империи они имеют совсем другие имена: состязательность, жертвенность, готовность к социальному творчеству. В Поднебесной искусство правильного именования (так называемое «упорядочивание имен») на протяжении двух тысячелетий составляло важнейшую часть имперского самосознания — да и сейчас составляет.

Итак, о простой реальности. Вот Чечня и Рамзан Кадыров. Они живут не совсем по федеральным законам. Элементы адата (горского права), повышенная уязвимость достоинства, особое отношение к оружию и много чего другого показывают, что с точки зрения атомарных индивидов тут какая-то непрозрачность, какое-то очевидное формальное неравенство. Безусловно, это так, но не будем спешить с выводами, хотя с позиций правового государства, ставшего сегодня служебным государством, тут явная чужеродность, требующая развоплощения.

А вот митингующие на Болотной, свободно парящая интеллигенция в терминологии Макса Вебера — если вдуматься, они тоже своего рода чеченцы, точно так же противопоставляющие себя остальному народу. Так вот, имперский тип сборки означает ровно следующее: мы готовы допустить и даже готовы любоваться этими интересными протуберанцами — и чем шире коридор нашего допуска, тем мы сильнее. Угроза, конечно, может оказаться слишком большой, соблазн — слишком острым, снисходительности может не хватить, но в целом идея согласования разнородных претензий по умолчанию, неразрывна с понятием органической государственности. То, что для правового, механического государства недопустимо и разрушительно, для органического государства может быть вполне приемлемо. Эти разночтения связаны именно с особенностью строения тела социума. Скажем, в США при заключении брака принято составлять многостраничный брачный контракт, в России, Японии и многих других странах, как правило, обходятся без этого — и ничего, итоговый баланс «счастья в личной жизни» не очень меняется, он ведь определяется совсем другими причинами. Каждый народ имеет право сам определять, какие именно отношения между людьми должны носить характер юридической сделки, а для каких достаточно сердечного согласия или традиции. Уровень правосознания и, собственно, законности зависит от обязательности принятых законов для всех, а не от количества юридических нормативов.

Предположим, два жителя штата Массачуасетс решают составить договор (контракт) о дружбе и скрепить его юридически. После этого через некоторое время один из них заявляет: ты мне больше не друг, поскольку нарушил пункты 15, 22 и 111 соответствующего соглашения — и я могу больше не считать тебя другом на законных основаниях. Должны ли мы теперь говорить о новом этапе в развитии демократии и стремиться поднимать уровень правосознания остальных стран, продолжающих практиковать средневековую дружбу, не заверенную нотариусом? Что ж, время покажет, и причём самое ближайшее время. Оставим Кадырова и народы Кавказа и посмотрим на афганских талибов. Недавно им предложили замечательную правозаконность, сделанную по самым передовым лекалам, — и что? То, что афганцы не торопятся ею руководствоваться, это понятно, интереснее поведение самих наставников на цивилизуемой территории. О нём миру известно немногое, но один эпизод представляется мне показательным. Речь вовсе не о сжигании Корана, а о простой ротации воинских контингентов: итальянцы были заменены французами, кажется, в плановом порядке. И вот на позициях, где всё было спокойно, начались «эксцессы», несколько французских военнослужащих погибли. Проведённое расследование выявило «неожиданный» факт: оказалось, что итальянцы за время несения боевой вахты достигли с местными старшинами соглашения, в соответствии с которым они ежемесячно покупали свою безопасность: мы вам деньги, вы нам спокойствие. Об этом неписаном соглашении сказать французам постыдились (высокое правосознание не позволило), ну а полевые командиры, не дождавшись выкупа, возобновили охоту на пришельцев... Как сейчас обстоят дела на этом участке демократизации, мне неизвестно, но опыт двухсотлетнего замирения Кавказа Российской империей подсказывает, что итальянский сценарий, как намного более реалистичный, скорее всего, восторжествовал.

Впрочем, Афганистан, конечно, не показатель. Ансамбль законопослушных индивидов (именно так можно охарактеризовать гражданское общество современной Европы) уже расплачивается за маниакальное стремление спрятаться за букву закона. Юг той же Франции, «городские джунгли» многих европейских мегаполисов своим устройством всё более начинают напоминать окрестности блокпостов: за безопасность приходится платить, приходится откупаться от местных старейшин и полевых командиров. Необязательно деньгами, хотя и ими тоже — откупаться хорошим поведением, опущенными долу очами (на всякий случай, чтобы не раздражать) и добровольной сегрегацией собственных семей. Тут могло бы помочь чувство справедливости, соразмерности частей социального целого, однако оно признается в условиях органической государственности, а не механической. Заметим, что отстаивание своих прав — дело святое, но такое отстаивание отнюдь не тождественно всеобщей одержимости сутяжничеством, к которой, увы, всё больше склоняется современное правовое государство. А ведь античная Греция, родина полисной демократии, прекрасно понимала, что неписаные законы важнее писаных, тем более что всего в законе не пропишешь...

Что ж, приведём ещё одно сравнение имперского правосознания и контрактной законопослушности. Вспомним недавние печальные события в Москве, связанные со смертью Егора Свиридова, болельщика «Спартака». Тогда была перейдена та самая незримая черта, разделяющая то, что «ещё по-божески», и то, что уже грозит беспределом, — и возмущенные молодые москвичи восстановили равновесие без обращения в Страсбургский суд по правам человека. Что удивительно, кавказские диаспоры Москвы в целом согласились с вердиктом, поскольку тоже увидели черту и увидели силу, готовность к защите имперского равновесия.

Урок слишком дорогостоящий, ничего не скажешь. Но вот дело Брейвика — типичный истерический срыв, закончившийся трагедией, — где гарантия, что общество, заменившее достоинство политкорректностью, не будет больше порождать подобных одиночек? В ситуации, когда даже называть вещи своими именами — преступление и просто скандал, прорывы безумия неизбежны. Так что исторический спор о принципах устройства правового поля далеко ещё не закончен. И полезно помнить: величайшие империи, опиравшиеся на прочность традиций и неписаных законов, погибали от мелочности, от попыток наладить тотальный учёт всего. А контрактные государства с прекрасно налаженной статистикой разрушались из-за того, что не смогли в упор увидеть собственных могильщиков, то есть погибали от недоучёта, от истерической слепоты.

Александр Секацкий

Национальная идея как история болезни

Тупик современной политологии во многом связан с однопорядковостью рассмотрения таких реальностей, как государство и государственность, как национальный суверенитет, национальная идея и т.д. Политики использует эти ярлыки по своему усмотрению — как говорится, не запретишь, — а исследователи пытаются выстроить какую-нибудь линейную последовательность на основе каузальной связи, выбирая в качестве исходного пункта то одно, то другое, то третье.

Выход состоит в том, чтобы, отказавшись от социальной планиметрии, перейти к социальной топологии: сразу становится очевидным, что некоторые измерения социума пребывают то в развёрнутом, то в свёрнутом состоянии, в частности, определённость национального являет себя в некоем пульсирующем ритме, напоминая огонь Гераклита, «мерами потухающий, мерами возгорающийся». Генетически, и если угодно исторически, «национальное» восходит к иммунологическому измерению, изначально национальная (на этой стадии — этническая) принадлежность работает как оператор-различитель, изо всех сил обеспечивая тождественность социума как в истории, так и в текущей событийности. Возможно, что первой формой будущего многоликого характера национальности является тотем: при этом важно отметить, что перемещение от тотема к тотему не может быть формализовано с помощью логических операторов, принадлежность к тотему не отвечает на вопрос «почему?» Впоследствии такое положение дел становится отличительной чертой национальной принадлежности, антрополог Б.Ф. Поршнев даже фактор многоязычия (полиглоссии) рассматривал как способ защиты непониманием, позволяющий сохранить самотождественность социального тела [1]. Следующее мерцающее возвращение национального связано уже не с тотемно-этнической аватарой, хранящей идентификацию, различимость социальной единицы, а с национальной государственностью, отсчёт которой начинается, по мнению многих исследователей, с Вестфальского мира [2]. Лишь с этого момента государственность и национальность совмещаются, так сказать, в одном топологическом классе, соучаствуя в совместных преобразованиях социума. И опять же необходимо добавить: на вполне определённом конкретно историческом участке социогенеза, в который можно войти, как в вираж (например, после религиозных войн), а можно выйти, скажем, по причине религиозного штиля, полного упадка опыта веры. Но даже и на этом участке — возможно, что на нём особенно, — трудно усмотреть raison d'etre именно национальной идеи.

С того момента, как ресурс субъектности перестаёт зависеть напрямую от подключённости к социуму и определяется скорее шпионологически [3], суммой дистанций от эталонов «всеобщего самочувствия», национальное единство приобретает ещё более мистический оттенок. Коль скоро бытие от первого лица уже больше не совпадает с непременным бытием в качестве сирийца македонца, грека, римлянина, код национальной принадлежности может быть обойдён или воспроизведён с большими вариациями. Данное обстоятельство, собственно, и даёт санкцию мировым религиям, которые выступают, так сказать, ингибиторами этнических генов, переводя этнические матрицы в слепой, нечитаемый режим. Христианство может позволить себе решительно и безоглядно провозглашать принцип «несть ни иудея, ни эллина», поскольку и без иудейства и эллинства имеется достаточный субъектный ресурс. Это, прежде всего, прямая персональная связь с трансцендентным, а также сокрытие, утаивание внутреннего человека, присутствующего в социальных матрицах лишь косвенно, в формах бытия-для другого. Ничем подобным архаический социум не располагал, все его «операторы неповторимости» носили тотемно-этнический характер.

Мировые религии отсрочили кристаллизацию национальных идей, хотя в другом смысле они её предварили. Проторив путь соединения идей и институций, внедрив в сознание социума простую, но нетривиальную мысль о том, что институции без идей нелегитимны; власть имущие всех стран до сих пор недобрым словом поминают проводников этой нетривиальной мысли... парадокс, однако, в том, что национальная окраска идеи подлежит скорее маскировке, чем экспликации. Тем самым возникает и углубляется противоречие: национальный аттрактор является самым эффективным элементом государственности, и в то же время оказывается, что его нельзя представлять публично, высказывать открытым текстом, приходится прибегать к иносказанию и иновидимости вроде «всемирной отзывчивости» русского народа. Возникает простой вопрос: а в чём, собственно, достоинство национальной принадлежности? Не той или иной, не в сравнительном аспекте, а вообще? Что такое получает человек в национальном расширении, чего он не мог бы обрести в телесном здоровье, в дружеском общении, в чтении книг?

Данный вопрос лишь отчасти пересекается с вопросом о метаперсональном расширении, и область их пересечения — проект органической государственности, прежде всего, полиса и империи, но даже в условиях органической государственности подлинная национальная идея оказывается приглушённой. Большое социальное поле, структурированное, например, как империя, предоставляет уникальные возможности для раскрытия человеческого в человеке. Бытие на державном поприще, в силовом имперском поле, даёт шанс прожить жизнь как шедевр, в полной раскрытости, услышанности и востребованности, где даже малые добродетели необязательно приватизируются частными эгоизмами, даже они образуют собственное метаперсональное расширение, вроде фигуры артиста, служащего на театре (понятное дело, императорском театре) или, скажем, имперского метролога Палаты мер и весов: что уж говорить о воине империи... Механическое контрактное государство ничего подобного не предполагает, все метаперсональные расширения в нём едва различимы и принципиально факультативны. Впрочем, о значимости подобных расширений, как и об их желанности, можно спорить: как полисное, так и имперское поприще поддаётся сжатию до площадки электоральных игр, где и будет культивироваться специфическая состязательность в духе fair play. Греками подобные практики однозначно интерпретировались как демагогия [4], но сегодня они гордо именуются «политикой» — демократической, прозрачной политикой. Дело, однако, не в скромном обаянии и не в экзистенциальной нищете «политики», поскольку свои достоинства, безусловно, есть и у атомарного индивида, гражданина контрактного государства — прежде всего, это эксклюзивный канал связи с трансцендентным.

Нас сейчас интересует не это, не сравнительная аналитика органической и механической государственности [5], а способ предъявления к проживанию национальной идеи. Мы видим отдельные удачные симбиозы, облагороженные формы национальной гордости — и всё же действенность национальной идеи, то, благодаря чему она существует, не относится к сфере гражданских добродетелей. Есть веские основания полагать, что и сегодня национальная идея обеспечивает примерно то же, что в архаике обеспечивалось принадлежностью к тотему Ягуара в отличие от тотема Койота, а именно — знак Отличия. Его отнюдь не достаточно, чтобы предстать в лучшем виде пред миром, но он важнейший среди знаков отличия, позволяющих в этом мире не затеряться...

Дальнейшие размышления приводят к следующему утверждению: национальные государства, пришедшие на смену имперской власти и феодальной раздробленности, и преобразованные при воздействии идей Просвещения в правовые государства, проделали эту эволюцию не благодаря национально-этнической окраске соответствующих областей большого социального поля, а скорее вопреки ей. Подтверждением данного обстоятельства служит факт сохранения всех атрибутов правовой (контрактной) государственности при постепенной утрате национальной окраски, всё ещё по умолчанию выполняющей роль обоснования суверенитета. Иными словами, начиная с XVII века национальное начало является независимой переменной в синтезе новой социальности, и прежде всего правового государства, основанного на общественном договоре. Определённый интервал значений этой переменной хорошо согласован в формирующихся институтах гражданского общества и надстраиваемого над ним государства, однако за пределами этого интервала национальное начало предстает скорее помехой, требующей фильтрации или маскировки.

Поэтому внятно выраженные национальные принципы в отличие от цивилизационных прасимволов и даже имперских устоев, как правило, отсутствуют: во всяком случае, о них проговариваются, а не договариваются. Для эксплицитного использования применяется формулировка, выигравшая незримый тендер, вроде знаменитых слов Достоевского о всеотзывчивости русской души. И лишь когда проговариваются, происходит выброс коллективного бессознательного, имеющего, в данном случае, прямое отношение к сути дела. Допустим, сказанные в запальчивости слова Хрущёва «мы вас похороним!» апеллируют к важнейшей внутренней установке, соединяющей в себе русское и имперское, к необходимости удержать во что бы то ни стало возможность ответно уничтожить весь остальной мир, если он вдруг объединится, чтобы нас извести. Претензия, понятное дело, не всегда соответствует реальности. Но она отзывается в русской душе безошибочным резонансом и, несомненно, вмонтирована в подводную часть скрытого айсберга потайной национальной идеи. А у англичан? Имперская идея насчёт бремени белого человека широко разрекламирована, а вот национальная глубоко скрыта. Но случаются проговаривания, когда фрагменты или обрывки выходят наружу. Например, стоит задуматься над метким замечанием Сэмюэла Батлера: «Англичане ещё простили бы Дарвину его концепцию происхождения человека от обезьяны, но вот уж чего душа британца действительно не могла вынести, так это утверждения, что и англичане тоже произошли от обезьян...»

Проговаривание визуализирует элемент чувственно-сверхчувственной формулы, а отсюда, в свою очередь, следуют два обстоятельства. Во-первых, монструозность базисной конструкции, во-вторых, её близость к чему-то более сюжетному, чем идея, к завязке романа, что ли... Это как раз соответствует принципу действия операторов уникальности, включая и тотемные идентификации. Благодаря исследованиям П, Рикера, Х. Уайта и Ф. Анкерсмита мы можем говорить о чрезвычайной важности микроисторий в общем потоке истории [6], причём эти микроистории о нас (русских, чехах, басках, апачах...) являются прообразом и ядром всех прочих опорных сюжетов, поддерживающих историческое саморазвёртывание. Но высшую степень исторической пригодности этим историям придаёт содержащийся в них трагический момент, своеобразная стигма, пригвождающая к кресту избывания неизбывности. Национальная составляющая исторического бытия ярче всего выражена именно в тех случаях, когда нота свершившейся и вновь свершаемой трагедии отчётливо прослушивается: евреи с их изгнанием, разрушением Храма и холокостом, армяне, живущие эхом геноцида и утратой национальной святыни, поляки с вечным спором-речитативом «сгинела или нет? Еще не сгинела!» Никаких бонусов в смысле реализации личности подобная связка не даёт, но уж точно она не позволяет спутать с кем-то другим. Национальная стигматизация тем самым отсылает к истории болезни, причём во фрейдовском смысле, в духе первичной сцены, исходной травматической фиксации. Вспомним, что травматические фиксации раннего детства (а по своей модальности они всегда относятся к раннему детству) запускают два разнонаправленных и всё же поразительно близких вектора: развитие-к-неврозу и развитие индивидуализации, то есть речь как раз идёт о важнейшем ресурсе субъектности.

Тем самым находит применение непредсказуемый «клинамен», не имеющий никакого рационального обоснования, невоспроизводимый среди феноменов гражданского общества, факультативный для структур государственности, но одновременно способный мобилизовать огромные ресурсы духа, стойкость и готовность восстанавливать идентичность при любых обстоятельствах. В отношении России этот травматический очаг и в то же время пульсирующее ядро национальной самоидентификации точно выразил Игорь Яковенко, выступая на одном из теоретических семинаров. По его мнению, дело вовсе не во вселенской отзывчивости, а в том, что формируется непреодолимая загвоздка, возникающая ещё в 1453 году, году падения Константинополя и перемещения высшей санкции истинной веры — православия в Москву. Травматический самоотчёт не предназначался для озвучивания, но если все-таки озвучить его, получится примерно следующее: Мы верим в истинного Господа истинной верой, и хотя вера наша праведна, дела идут хуже некуда. А проклятые латиняне не знают истинного Бога, они подменили веру, но живут намного лучше нас. Такое невыносимое положение вещей не поддавалось никакому рациональному объяснению, из тупика мог быть только один, абсолютно неожиданный и при этом в высшей степени действенный выход: потому что мы русские. Никакое обольщение не могло дать столько силы, как это непроизносимое признание.

Соответствующий архетип, представляющий собой «маленькую постыдную тайну», болезненную травматическую фиксацию, настолько важен и глубоко укоренен, что образует мигрирующую структуру, транслируемую за пределы христианского самоощущения. Невыносимое признание вновь восстанавливается в советской империи, в СССР, но уже в коммунистической версии: Если мы так верны заветам Маркса, Энгельса, Ленина, истинам диамата и истмата, если у нас самый передовой, единственно правильный строй, то почему мы всё там же, где и всегда, — в заднице?

Мы, богоизбранные поборники Истины и наследники её, мы, советский народ, мы, русские! Есть наверняка что-то очень важное в этом испытании, не может же так быть, чтобы оно выпало нам зазря и неизбывно, столетие за столетием преследовало нас? Этот излом, не укладывающийся в сознании, травматизирует и невротизирует социальное тело — но он же оборачивается своеобразным вечным двигателем, без которого национальная идея остаётся абстрактной и бессильной. Здесь уместно процитировать весьма интересное соображение Владимира Мартынова:

«Национальная судьба может явить себя только в неком невербальном знаке, подобном гексаграмме. Национальная судьба — это иероглиф. Национальная идея может иметь место, а может и полностью отсутствовать, ибо она вторична по отношению к национальной судьбе. Национальная судьба наличествует всегда и во всем, независимо от того, существует или не существует соответствующая ей национальная идея. Так, в ельцинские времена все СМИ были заполнены судорожными призывами к нахождению и формулированию национальной идеи, которая, несмотря на все усилия, так и не смогла явить себя миру, но в то же время национальная судьба явным образом подала свой знак, обозначив себя в словах Ельцина «такая вот загогулина вышла»... Загогулина — это наше всё. Белый дом, ставший наполовину чёрным в результате танкового обстрела, есть, конечно, не что иное, как загогулина. Загогулиной являлся и сам Ельцин, который так и не смог выйти на встречу с президентом Ирландии. Словом загогулина можно определить и всё, что произошло с нами, и нас самих. Можно говорить о перестройке, постперестройке, о рынке, демократии и либерализме, о патриотизме, великой русской культуре и об особенном, ни на что не похожем русском пути — но всё это будет лишь словами, в то время как загогулина каким-то непостижимым образом отражает состояние пребывания в реальности» [7].

Насчёт того, что национальная судьба есть у всех, — вопрос спорный, это скорее заклинание, а в остальном Мартынов прав. Иероглиф, загогулина, разлом, первичная сцена — это пусковые механизмы некой микроистории, намного превосходящей «выставочную» национальную идею по своей достоверности, да и по важности тоже. Внешняя лакировка имеет свои резоны (признанную форму легитимации), но если под ней не скрывается какая-нибудь «загогулина», всё это лишь кимвал бряцающий и водопад шумящий... Историческую работу совершает только первичная сцена, включающая в себя и элементы злорадства, и даже компоненты автотравматизма. Допустим, Хрущёв, человек горячий и несдержанный, просто проговорился. Возможно даже, он вовсе не говорил этих слов — но то, что их ему приписывают с такой настойчивостью и сладострастием, само говорит о многом.

Подобных проговорок, близких к сокровенной загогулине, можно найти немало. Вот Татьяна Толстая, ведущая «Школы злословия», беседует с американским славистом и неожиданно замечает:

«Да, американцы очень ценят Достоевского и Толстого, и чтобы читать их в оригинале, многие берутся за изучение русского языка. Но вот что я заметила: в подавляющем большинстве случаев энтузиазм угасает, как только они доходят до буквы «щ». Им начинает казаться, что это уже слишком. Но ничего не поделаешь, есть такая буква!» Татьяна Толстая произносит эти слова как скрытую угрозу, в подтексте, где-то в самой глубине просматривается (то есть прослушивается) характерный мотив, садомазохистская контаминация: полюбите нас чёрненькими... или мы вас похороним. Первотолчок, возобновляемый при каждом действительном задействовании национальной идеи, или лучше сказать, национального аттрактора, берёт начало где-то по ту сторону добра и зла, именно там, где на территории психического расположены маленькие постыдные тайны. Подтверждается также и тезис Фрейда о том, что инстанция Я лишена собственной энергетики и может заимствовать её лишь из сферы бессознательного [8].

В истории мы можем обнаружить и другие, ещё более общие детонаторы дальнодействия, имеющие схожее устройство. Таков, например, описанный Вольфгангом Гигеричем синтез линейного времени. Вот истина, она обещана, заповедана самим Богом и оглашена пророками. Уверовавшие в неё смертные отбросили последние сомнения, их верность завету кажется непоколебимой. Но идут месяцы, годы, десятилетия, а ложь по-прежнему правит миром. И чтобы не признать страшной очевидности (не может же Господь всемогущий быть простым лжецом!), уверовавшие единодушно признают ложным само время [9]. Тем самым происходит синтез новой временной размётки действительности, вызывающий далеко идущие последствия. Уже в этот момент грядущее христианство обретает великую силу — ибо Бог, творец всего сущего, претерпевший мучительную смерть на кресте, от которой он не смог себя уберечь, со всех сторон уличаемый во лжи, но воистину Всемогущий (уж это мы знаем точно) пребывает с нами и есть наш Господь [10]. Не будь тут никакого излома, никакой «загогулины», на что тогда могли бы опереться христианские народы? Ничто ведь не является столь очевидно бессильным в деле собирания народа, как «религия в пределах только разума» — разве что общечеловеческие ценности могут конкурировать по своей дистиллированной безвредности и бесполезности с рафинированным из подлинного христианства экуменизмом. Сюжет, интрига, трагическая непримиримость, несводимость концов с концами, момент бытия-вопреки — всё это непременные условия и для «конфессионального эгрегора», и для национальной идеи, заслуживающей этого имени.

Можно вспомнить ещё один пример невообразимого смещения, пресловутую протестантскую этику. Стойкий, исторически длительный очаг её действенности был обусловлен, и отчасти обусловлен до сих пор, химерным гибридом денег и благодати. Пока деньги, богатство, роскошь существовали как бы в уступительном наклонении, практически невозможно было скрыть их разрушительную роль, их явную несовместимость с праведностью. Более того, и церковь, и сама праведность неизбежно теряли существенную часть своей влиятельности из-за соприкосновения с этой презренной материей. Неудивительно, что истинно верующие, наиболее радикальные элементы клира, того, что всегда оставалось живым в машине спасения, постоянно делали решительный шаг в сторону нестяжательства, отказываясь от дискредитирующего соседства с золотым тельцом. Прочие, не столь радикальные теологи, оправдывали причастность к деньгам состоянием грехопадения, в котором пребывает человечество.

А что делать? А как иначе? Оставалось лишь пожимать плечами и осуждать слишком явные уклонения в сторону Мамоны, стыдливо или цинично легитимируя «десятину». Взлёт и триумф протестантизма оказался связанным не с совершенствованием аргументации по поводу уступки, а с головокружительным пируэтом в прямо противоположном направлении: последователи Лютера отождествили благополучие, успех и собственно деньги с самой благодатью. Деньги есть посюсторонний индикатор трансцендентного — вот как надо было подумать и во что уверовать, чтобы заработал экзистенциальный реактор, заряжающий душу новой силой. До этого христианство занималось только отмыванием денег в самом широком смысле слова, тщетно пытаясь выделить их безгрешную составляющую, а нужно было пойти намного дальше, чтобы получилось нечто совсем уж невообразимое и намертво зафиксировалась первичная сцена, вроде только что описанной: потому что мы русские. И тогда никакое эмпирическое опровержение не подействует, поскольку вся «амбивалентность» уже присутствует внутри формулы в самом сжатом и концентрированном виде. Впрочем, в этом русская и еврейская национальные идеи весьма похожи.

Какую же функцию выполняет этот выверт, столь напоминающий идею фикс? Придётся, пожалуй, признать, что этот выверт, или загогулина, есть устройство, специально предназначенное для крепления к душе, к её глубинам и провалам. Слишком гладким, слишком общечеловеческим идеям не за что зацепиться, им не удержаться, поскольку крепление, именуемое «жалом в плоть», отсутствует: собственно, как раз такие группировки символов и принято называть декларациями (типичный пример «Декларация прав человека»), и хотя против подобного набора общих мест вроде бы и нечего возразить, декларативность не цепляет никого и никогда. Шипы, направленные, прежде всего, вовнутрь, не исчерпывают национальную идею: она должна предстать как привлекательный цветок, как роза, скрывающая от мира свои шипы. Важно не забывать, что без шипов розу не взрастить, без них роза мира всего лишь цветок бумажный... Отсюда двойственность и национальной идеи, и всего национального измерения для самоопределения человека, для раскрытия бытия в мире. Речь идёт о стратегии, похожей на фрейдовскую рационализацию, с той разницей, что без оборотной стороны сокрытия на арене истории не удержится ни один субъект, без различия форм бытия-для-себя и бытия-для-другого декларации не перерастут в деяния. А вот преодолевая постыдную, способную вызвать насмешку и презрение первичную данность, нация проявляет изобретательность, взращивает свои лучшие черты — но и худшие, впрочем, тоже. Двойная поляризация оправдывает тем не менее национальное измерение, без него История лишилась бы большей части своих историй, её многообещающий океан превратился бы в пресноводный бассейн. На фоне традиционных критериев прогресса (будь то в духе Просвещения или в гегелевском духе) позитивный смысл именно «шведскости», «русскости» или «монгольства» остаётся непостижимым. Его можно принять только в уступительном наклонении, как ещё остающиеся естественные препятствия на пути к более зрелому суверенитету — или же как способ сохранения вкусных баварских колбасок, радующих глаз шотландских кильтов и прочих туристических изюминок. Но с точки зрения глобализации странная, необъяснимая действенность национальной идеи воспринимается как анахронизм.

В сущности, для идеологии Просвещения, доведённой до своего логического конца, национальные извивы и загогулины предстают как цветы зла: некоторые из них скрыты от взора извне, другие, как раз те, что декорированы национальной идеей, выставлены на всеобщее обозрение, но при этом уже сорваны с грядки. Между тем грядка с цветами зла, экспонированная во Вселенную, была и остаётся важнейшим свидетельством могущества человеческого рода.

Александр Секацкий

Шанс для империи и современный социогенез

1. Эти три вещи — империя, социогенез и современность — могут показаться несопоставимыми. А уж если к ним добавить ещё Всемирную паутину, ощущение искусственности возрастает, возникает, как сказал бы Кант, амфиболия — незаконное расширение рассудка за границы возможного опыта. И тем не менее данная статья представляет собой попытку оценить имперский шанс именно сегодня, когда об империи принято говорить в прошедшем времени или метафорически (например, «империя Голливуд»), а социогенез с антропогенезом принято локализовывать в самом начале истории и уж никак не в одном ряду с «сетевыми эффектами». Однако если внимательно присмотреться, или, лучше сказать, прислушаться к глубинным толчкам и смещениям самой сферы политического, можно зарегистрировать разломы привычных социальных конфигураций, чреватые распадом устоявшихся типических общностей (в том числе новоевропейской государственности и гражданского общества); на освобождаемом, опустошающемся месте уже возникают любопытные новые синтезы — пока ещё химерного характера — и одновременно востребуются из арсенала социальной эволюции, казалось бы, навсегда покинутые жизнью (общественной жизнью) формы.

Начнем с сетевых эффектов, самых поверхностных и в силу этого наиболее симптоматичных [11]. Здесь перед нами целое облако ещё слабо тематизированных явлений — чего только не приписали виртуальной реальности, с ней уже успели связать сотни утопий и антиутопий. В интересующем нас аспекте важны своеобразные зонды, выдвигаемые из пространства электронных носителей в плотные слои социальности, прежде всего fanfic и flash mob. Fanfic представляет собой спонтанное и по большей части анонимное дописывание культовых блокбастеров, таких как «Властелин колец», «Звездные войны», «Гарри Поттер» и др. Создаётся и постоянно обновляется пучок виртуальных продолжений, осуществляется внутренняя проработка «исходных» эпизодов, их, так сказать, расширение в разные стороны, кроме того, не прекращаются многочисленные любительские исследования — предметов, изучаемых в Хогвартсе, подробной топографии Средиземья, грамматических особенностей речей Йоды — чего только нет… Если судить по объёму сайтов, интенсивность этих исследований не уступает многим дисциплинарным наукам, впечатляет и самовозрастающий архив.

В сущности, речь идёт о пробном синтезе новых мифологий. Одновременно электронные центры мифологической кристаллизации являются точками сборки, вокруг которых собираются пока ещё не слишком устойчивые социальные общности. Они не имеют общепризнанного имени, но чаще всего называются «ролевиками» — хотя речь могла бы уже идти о племенах: ведь в каком-то смысле «люди Фродо» (или Гермионы) по степени коллективной самоидентификации не уступают «людям Койота» и прочим тотемным группировкам, описанным в антропологии [12]. Пробные инфраструктуры подобно протуберанцам выбрасываются в Weltlauf, внося искажения в стационарную среду социальности.

Flash mob — явление, неуклонно набирающее обороты, — представляет собой не менее яркий образец ситуативного единства. Современная «молниеносная толпа» не подчиняется законам Тарда и Лебона, она не вызревает, подобно гроздьям гнева, внутри рутинной повседневности [13], а вторгается извне, собираясь в непостижимое единство деятеля. Мотивы «flash mobилизации», как правило, остаются трансцендентными по отношению к естественному ходу вещей, что производит сильнейшее обессмысливающее воздействие на традиционный конфликт мотивов и подчинённое ему социальное пространство. Наряду с прочими сетевыми эффектами flash mob выступает как фактор размывания традиционной разметки социального поля и одновременно как симптом того, что живая жизнь покидает мёртвые, ороговевшие формы государственности. В теоретическом плане совокупность сетевых эффектов способствует релятивизации проблематики социальной философии: наряду с другими внутренними противоречиями современности, пронизывающими сферу политического, эффект Всемирной паутины подталкивает к пересмотру аксиом поступательного развития и прогресса.

2. В политической риторике существует множество слов, которые от частого употребления обессмыслились и, по сути дела, превратились в заклинания. «Права человека», «верность демократическому выбору», «парламентаризм», «гражданское общество» — эти и многие другие термины давно уже стали простыми этикетками, которые можно наклеить практически на любой товар.

Среди прочих поминаемых всуе понятий значится и общественный договор — со времен Гоббса и Руссо он является важнейшей категорией политической философии. Он и сейчас продолжает быть, по крайней мере, продолжает считаться теоретической опорой современных демократий. Именно потому вполне уместно было бы произвести ревизию этого базисного понятия — учитывая, что представления о нём крайне поверхностны даже у тех, кто, казалось бы, призван быть гарантом общественного договора: у президентов, премьер-министров, у привыкших к парламентским речам законодателей..

Прежде всего, следует стряхнуть наваждение видимости, продуцируемой в идеологических целях. Итак, общественный договор заключается отнюдь не в момент парламентских или президентских выборов — во время выборов он всего лишь проверяется и возобновляется и сама электоральная процедура является одной из статей договора. В целом общественный договор, или, как иногда говорят, социальный контракт, представляет собой особого рода трансцендентальный (или, говоря словами Маркса, «чувственно-сверхчувственный») документ, учреждающий государство, и первый его пункт касается отнюдь не соглашения о тех или иных свободах личности. Согласно Томасу Гоббсу и большинству французских просветителей, учреждение государства начинается с введения монополии на насильственное причинение смерти (суть дела лаконично выразил Прудон, заметив, что «государство есть монополия на убийство») [14]. Государственность начинается с того, что люди не могут лишать друг друга жизни законным образом, это может делать только суверен. Соответственно, санкция суверена на лишение жизни кого-либо, принятая к исполнению, рассматривается как подвиг, воинский долг или справедливое возмездие — в зависимости от обстоятельств. Напротив, лишение жизни другого без санкции суверена трактуется как убийство — тягчайшее преступление, которое, безусловно, подрывает основы государства, поскольку нарушает его первичную и самую важную монополию.

Эта монополия и составляет первый пункт типового общественного договора. Неисполнение требований первого пункта лишает смысла все прочие взаимные обязательства, входящие в контракт, и свидетельствует о том, что суверенная государственность отсутствует (как, например, в архаическом обществе, где справедливая месть никем не монополизирована) или находится в глубоком социальном обмороке. Такое бывает во времена гражданских войн, а также в периоды глубокого кризиса государственности, вызванного многолетним взаимным неисполнением статей договора. Постперестроечная эпоха в России — один из последних ярких примеров денонсирования социального контракта без заключения нового договора. По инерции продолжали существовать государственные институты — декларировались намерения собирать налоги, шли призывы в армию (которой фактически командовал Комитет солдатских матерей), милиция вроде бы носила форму… Но эти формальности применялись, мягко говоря, избирательно. В 90-е  братва, по существу, лишила суверена монополии на убийство, сделав свои, проводимые «по понятиям» разборки формой законного возмездия. Остаётся лишь удивляться, как удалось обойтись без гражданской войны, без «войны всех против всех», которую Гоббс в таких случаях считал неизбежной. Скорее всего, выручила предельная усталость «высоких договаривающихся сторон».

Так или иначе, субъекты потенциального общественного договора пришли в себя практически одновременно с приходом к власти Путина. Именно сейчас идёт «переучреждение государства», и поэтому так важно прояснить суть вопроса.

На первый взгляд может даже показаться, что огромная государственная машина может прекрасно обходиться без учредителей — она следует собственной суровой логике, сокрушая всех, кто пытается встать на её пути…Но по своему происхождению могучие инфраструктуры в каком-то смысле суть всего лишь сгустившиеся страхи и коллективные привычки. С государством дело обстоит так же, как с любовью, которая, по мнению Сартра, есть «ежедневно возобновляемый выбор друг друга». Вот и государство есть устойчивое, повторяющееся поведение, побочный продукт нашей коллективной воли. Если подданные однажды не возобновят свой выбор, «сговорятся» вести себя так, как будто государства не существует, — оно и прекратит своё существование — развоплотится. Беловежский сговор здесь даже не самый яркий пример, поскольку в тот момент прежняя государственность была уже мертва, а расчленять труп можно, и не руководствуясь анатомией живого организма. Таким образом, государство — это не сумма инфраструктур, не полномочия карательных органов и не величина золотого запаса, а некое духовное деяние, требующее соприсутствия граждан и возобновления их усилий. В соответствии с определением Гегеля «государство есть действительность нравственной идеи, нравственный дух как очевидная, самой себе ясная субстанциональная воля» [15].

Гегелевское определение не противоречит идее государства как предмета соглашения — ведь соглашению и даже сердечному согласию отнюдь не всегда предшествует тщательное взвешивание резонов. Кроме того, результирующая общего согласия в ряде случаев может складываться из суммы индивидуальных разногласий. Скажем, возмущённый гражданин вправе заявить: «Если вы утверждаете, что государство — это коллективный договор, имейте в виду, что лично я так не договаривался…» В некоторые периоды российской истории так могли сказать девять из десяти граждан — они жили (и сейчас живут) в полной уверенности, что их просто забыли спросить. Между тем, как отмечал ещё Бертран Рассел, если суммировать отдельные противоречивые мнения по всем вопросам, относящимся к компетенции государства, и взять среднее статистическое, мы и получим примерно то, что есть, — ту участь, которую заслуживаем и выбираем. Например, «консенсус» между нежеланием платить налоги и желанием получать социальные выплаты. Большинство пенсионеров традиционно тяготеют к социалистическому выбору (в европейском смысле этого слова), а активное, трудоспособное население, напротив, — к либерально-рыночной модели. Отслужившие в армии уверены, что эту школу жизни не помешало бы пройти каждому; призывники и солдатские матери уверены в обратном. Кроме того, каждая отдельная единица гражданского общества — сословие, корпорация и даже компактная группа — норовит внести в договор свой особенный пункт. Но главное даже не это. Главное — не перечень согласований, а характер соглашения.

Сама природа государственности может быть совершенно различной, несмотря на внешнее сходство аксессуаров и публичных процедур, — именно это обстоятельство чаще всего и упускается из виду. Одно дело выборы в Великобритании с предшествующей им предвыборной кампанией и совсем другое — в Туркмении или, допустим, в Азербайджане. Внешнее сходство, конечно, есть: люди заходят в кабинки и опускают в урны кусочек бумаги. Но это сходство того же порядка, что и сходство между настоящим телефоном и подарком старика Хоттабыча, сделанным из чистого куска золота. То есть электоральные игры и другие атрибуты демократической государственности сегодня используются для оформления политических витрин по всему миру, но очень часто речь идёт о простых муляжах; их наличие еще ничего не говорит о действительной природе государственности.

В биологии подобное явление называется конвергенцией — сближение внешних форм, в том числе и поведенческих, при сохраняющемся глубоком различии генотипов, текстов генетической записи [16]. Сегодня мы просто констатируем, что англо-саксонский тип государственности (собственно, правовое государство) доминирует со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому социальные организмы, имеющие совершенно другой генетический код, имитируют его внешние формы, чтобы не лишиться бонусов (например, экономической помощи или признания со стороны мирового сообщества) или даже самого права существования.

Из сказанного вовсе не следует, что доминирующее сегодня (всё ещё доминирующее) правовое государство является венцом творения, пусть даже рукотворного творения, отсюда следует только, что именно этот тип социальной организации преобладает. Можно отметить, что за последние несколько столетий правовое государство лучше прочих социальных организмов справлялось с вызовами времени, успешнее адаптировалось к исторической реальности, в каком-то смысле им же и созданной. Но в истории нет ничего вечного, историческая среда вообще меняется несравненно быстрее, чем природная среда. Попробуем рассмотреть в сравнительном аспекте иной тип соглашения, внешне похожий на правовое государство, но опирающийся на другие предпосылки.

Своё самое яркое воплощение этот тип нашёл в греческом полисе. Соглашение, сохраняющее единство полиса, являет собой пример договора по умолчанию, но взаимопонимание учредителей государства от этого нисколько не страдает. Чтобы понять принципы регулирования полисной государственности, уместно обратиться к этимологии самого слова «соглашение», «согласование». Перед нами открывается далеко идущая музыкальная метафора, общая, кстати, и для русского, и для греческого языка. В обоих языках можно говорить и о музыкальном строе и о государственном строе, используя один и тот же термин «строй». Без понимания этого обстоятельства остаётся неясным смысл политических трудов Аристотеля, рассматривавшего государство как «некое общение», как «согласованную речь» [17]. Традиция такого понимания сохранялась всегда, она характерна и для Гегеля, и для большинства русских философов Серебряного века — несмотря на стремительное триумфальное шествие другого типового договора, возросшего на англосаксонской почве и быстро оттеснившего на периферию цивилизации договоры по умолчанию.

Теоретические основы такого договора заложены Томасом Гоббсом в его произведении «Левиафан» и доведены до совершенства Иммануилом Кантом; с тех пор уточнялись в основном технические моменты. Не вдаваясь в подробности, остановимся на важнейших особенностях договора, конституирующего правовое государство. Начнём с того, что государство, уподоблявшееся правильно настроенной лире (Платон, Аристотель) или устойчивому единству знающего себя духа (Гегель), сравнивается теперь с монстром, с библейским чудовищем Левиафаном. Этот монстр не появляется из подземелья, не всплывает из глубины океанских вод, он порождается путем делегирования, то есть благодаря проекции коллективных страхов и надежд в одну точку — в точку суверена. Добровольная материализация кошмара призвана избежать ещё большего кошмара — войны всех против всех. Отсюда важный вывод: государство возникает путём минимизации зла, оставаясь наименьшим из всех зол, неизбежных в случае совместного бытия индивидов. Мощная христианская традиция от Августина до Жана Кальвина подтверждает эту точку зрения: связанность узами государства есть наиболее приемлемый способ сосуществования людей в состоянии грехопадения. Спасение возможно лишь в Граде Божьем, а в граде кесаревом — только смирение. Соответственно, усматривать в земном государственном устроении «благо само по себе» есть непростительная иллюзия, чреватая возмездием. Вторичное идеологическое оформление заключённого социального контракта может быть достаточно привлекательным (об этом заботятся специалисты по словам), но суть дела не меняется, речь идёт о защитных мерах, направленных против самой человеческой природы.

Отказ от кровной мести, общий для всех соглашений, дополняется подробным перечнем прочих уступок, именно полнота и неукоснительное соблюдение «пунктов» характеризуют правовое государство. Даже введение чрезвычайного режима государственности, тоже предусматриваемое контрактом, регламентируется в отношении степени, сроков и других деталей, выражающих крайнее недоверие к «священной мобилизации». Если внимательно присмотреться к общественным договорам этого типа, создаётся впечатление, что перед нами грандиозное произведение бухучёта — и тут нет ничего удивительного. Если уж протестантская формула веры включает в себя «бухгалтерские разборки с Господом Богом» (тщательное планирование повседневных богоугодных дел, регистрация грехов, учёт покаяний и т.д.) [18], то отношения с собственным государством тем более таковы. Требования прозрачности, предъявляемые к экономическим операциям и политическим процедурам, в сущности, одни и те же, а выборы представительных органов власти выглядят сегодня как регулярный аудит крупнейшей фирмы под названием «государство».

Итак, делегирование полномочий есть единственный законный источник существования суверена. Попытки суверена прибрать к рукам дополнительные полномочия (то, о чём не договаривались) следует безжалостно пресекать — на это и направлена культивируемая бдительность граждан, доведённая англосаксонской цивилизацией до уровня социального инстинкта. Неотчуждаемые права личности определяются негативным образом как то, что не было делегировано в процессе согласования контракта, — в современной политической риторике они получили широкую известность как права человека.

Благодаря неустанным усилиям рекламных агентов восторжествовавшей модели государственности права человека объявлены чем-то самоочевидным, универсальной ценностью, которую следует беречь как зеницу ока. Но с позиций других цивилизаций, с точки зрения социумов, чьё бытие не подчиняется бухучёту, вопрос с правами человека представляется не столь однозначным. Для жителей Тибета, Мьянмы или, скажем Киргизии список неотчуждаемых прав, предъявленных к безоговорочному одобрению, выглядит несколько экстравагантно. Слегка огрубляя ситуацию (в подражание Оруэллу), можно представить себе, что всем обитателям леса раздали всеобщую декларацию прав животных. И вот обрадованный фазан (или ёж) открывает долгожданную декларацию и читает:

1. Каждое животное имеет право помахивать своим рыжим хвостом, когда ему/ей вздумается.

2. Никто не вправе помешать животному утащить курочку из ближайшего курятника — и далее по списку.

Фазан, пожалуй, может сделать вывод, что права некоторых животных действительно отражены в полной мере, но вот эпитет «всеобщая» в применении к подобной декларации вызовет у него некоторые сомнения. Однако авторы декларации вряд ли примут во внимание его робкие возражения: по их мнению, только отсталое животное может противиться подписанию столь прекрасно составленной декларации. И по отношению к отсталым, дремучим животным цивилизованный лес вправе вводить санкции — ради их же собственного блага.

Что ж, можно сказать, что и во всеобщей декларации прав человека явственно видны и англосаксонский рыжий хвост и протестантские повадки. Но это само по себе ещё не повод отвергать с порога дельное предложение; в конце концов, многие важнейшие завоевания человечества представляют собой так называемые разовые инвенции — речь идёт о вещах, где-то однажды изобретенных и затем заимствованных соседями с искренней благодарностью. Так однажды в Междуречье было изобретено колесо, и его по достоинству оценил весь мир. Цивилизации же, которым оно оказалось недоступно (инкам и майя, например), несомненно, проиграли. Подобной однократной инвенцией является и финикийский буквенный алфавит, и греческая полисная демократия (ничего общего не имеющая с англосаксонской моделью) и римское право. Почему бы не поставить в этот ряд и концепцию будничного социального контракта, в каком-то смысле выстраданную Европой?

Мешает это сделать наличие исторических альтернатив и опыт последних десятилетий, оказавшийся в каком-то смысле роковым для государственности «бухгалтерского» типа. Но не будем спешить и попробуем вкратце рассмотреть сильные и слабые стороны так называемого правового государства. Согласно замыслу суверен реализует свои, всё же отнюдь не малые права под бдительным присмотром всех договаривающихся сторон. В идеале присмотр должен позволить держать чудовище (Левиафана) на цепи и спускать его только по команде «фас!» — например, когда сорвался с цепи соседский левиафан. В остальное время монстру подобает грызть кость и вилять хвостом перед публицистами гражданского общества, поборниками прав человека. А ещё лучше сидеть в будке и не высовываться — уж больно неприглядно на вид это порождение человеческой греховности.

В действительности суверен, даже самый цивилизованный, был, как правило, далёк от такой покладистости. Лишь в самое последнее время укротители Левиафана преуспели в дрессировке, в результате чего правовое государство достигло своей высшей и последней стадии — стадии служебного государства. Однако наиболее последовательно идеологию служебного государства обосновал Кант [19]. В двух словах его позиция сводилась к следующему. Учреждая государство, необходимо всеми силами избегать трансцендентального энтузиазма, то есть специфического волнения, чувственной вовлечённости в державную поступь. Перечень вручаемых суверену полномочий ничем не должен отличаться от перечня услуг цирюльника. Скажем, суверен в праве применять карательные меры в пределах разумного (в пределах договора), ему не возбраняется внушать уважение и даже страх в виде крайней меры. Но требовать воодушевления от подписавших контракт подданных, добиваться публичного выражения благодарности, государство абсолютно не вправе. Оптимальным способом взаимоотношения между сувереном и подданными, согласно Канту, является лояльность, всегда находящаяся в определённых рамках. Что происходит в случае выхода за рамки простой лояльности, описывал Даниил Андреев, мыслитель совсем другого плана. Лучшие страницы «Розы Мира» посвящены тому, как уицраор, инфернальный демон государственности (тот же Левиафан), жадно поглощает выбросы «верноподданнических эмоций, так называемого «гавваха», и чем больше гавваха ему перепадает, тем сильнее становится чудовище, тем проще ему манипулировать своими человекоорудиями… В то же время народ, неспособный «откормить» своего уицраора, обречён на порабощение и даже на гибель, поскольку так уж устроен этот суровый мир. По мнению Даниила Андреева, уицраор России Жругр всегда был одним из самых могучих и грозных, регулярно получая отборный великодержавный гаввах…

Подобный способ мышления был, конечно, чужд Иммануилу Канту — тем более показательна схожесть опасений. Немецкий философ неизменно указывал, что повышенный эмоциональный фон противоречит требованиям чистого практического разума вообще и в особенности опасен, если речь идёт о передаче (делегировании) полномочий суверену. Беспокойство Канта вполне объяснимо. Дело в том, что всякий перенос, отчуждение своей суверенности в некую избранную «точку», почти неизбежно сопровождается взволнованностью. Таков, например, перенос, осуществляемый болельщиками на стадионе, когда происходит массовая идентификация болельщиков с командой. Психоаналитический перенос тоже порождает мягко говоря повышенный эмоциональный фон. И уж конечно, имперское самочувствие, когда совершается не просто отчуждение полноты самости, но именно само-отверженность, слияние своей партикулярной воли с всеобщей волей суверена. Но принцип делегирования, на котором так настаивают и Гоббс и Кант, должен быть операцией совершенно другого рода: чем-то вроде торговой сделки или договора о страховании жизни, сделкой, которую мы совершаем трезво и буднично. Уже в ХХ веке благодаря Расселу и Попперу вошло в моду сравнение государства с наёмником, которого нанимают для исполнения определённых функций и ждут от него профессиональной работы, не более того. В конце концов, служебное государство воплотило воочию все пожелания Канта.

Удобства такого государства несомненны: служебное государство больше всего похоже на привычную, разношенную обувь, которая впору, не жмёт и вообще как бы не напоминает о своём присутствии. В результате свободные индивиды получают максимум возможностей для реализации своих частных интересов, в том числе и тех, которые принято называть хобби. Пожалуй, такой характерный документ ХХ столетия, как Книга рекордов Гиннесса, можно рассматривать в качестве приложения к договору о служебном государстве: эти рекорды в каком-то смысле свидетельствуют об избытке нерастраченного энтузиазма.

Однако далеко не все склонны считать, что Книга Гиннесса вмещает в себя действительные взлёты человеческого духа. А главное — ничто не вечно под Луной. Победоносное шествие правового государства как формы социальной организации определялось двумя вещами: законопослушностью бюргеров и устойчивостью гражданского общества, которая, в свою очередь, опиралось на доблесть граждан. Но уже во второй половине ХХ века гражданское общество потеряло свою устойчивость и самодостаточность, сменившись общностью первых встречных.. А законопослушные бюргеры утрачивают и уже частично утратили электоральное большинство, уступив эту роль пришельцам-контрколонизаторам, которые и не собирались «ставить подпись» под социальным контрактом, основанном на чуждых для них принципах. Новые конкистадоры Европы связаны собственным соглашением, важнейшие пункты которого они постепенно доводят до сведения аборигенов. Сегодня нормы шариата в таких странах, как Франция, Бельгия или Голландия, не менее значимы, чем принципы традиционного либерализма, и ясно, что это только начало [20].

3. Обращаясь теперь к России, мы видим, что она находится на распутье. Традиция государственности, насчитывающая более тысячи лет, достаточно противоречива. Самые славные периоды российской истории (необязательно самые комфортные для граждан) связаны с реализацией имперского начала, которое неизменно демонстрировало свою удивительную жизнеспособность: империя многократно восстанавливалась после чудовищных катаклизмов. При этом, хотя с правами человека и прочими «рыжехвостыми легитимностями» дело обстояло неважно, разнообразие проявлений социальной жизни обеспечивалось вполне — не хуже, чем в соседней, далеко не столь устойчивой Австро-Венгрии. Но начиная с XIX века, то есть с появления на исторической арене интеллигенции, договор по умолчанию прекращает своё существование, возникает стремление обговорить статьи нового договора, учредить своё собственное правовое государство, модное и перспективное детище европейского Просвещения.

Однако попытки привить «последние разработки государственности» к российской действительности выглядели достаточно странно — даже в те исторические периоды, когда по этому поводу имелось согласие «верхов и низов». Здоровая бюргерская основа никак не желала приживаться в просвещенной России, реформы, направленные на то, чтобы наладить «бухучёт и аудит» в отношениях между государством и обществом, неизменно проваливались. Как ни старался Николай I воспитать добросовестных чиновников, компетентно выполняющих свою рутинную работу, как ни мечтал граф Витте, чтобы государственный бюджет стал предметом всеобщего интереса, всё было тщетным. Не только славянофилы и «литераторы», но и так называемые «либералы» ставили яркость обличений и вообще эффекты красноречия гораздо выше финансовой политики и прочих «акцизов». Ничего удивительного, ведь все они принадлежали к русской интеллигенции. Собственно говоря, ни один государь или правитель послепетровской России, по существу, и не желал вникать в вопросы «регламента» и технического обеспечения социального контракта, предпочитая взваливать всё это занудство на очередного «учёного немца».

Последние три столетия только подтвердили истину, которая была известна уже Екатерине (и высказана в её переписке с философом-просветителем Дени Дидро): типовой общественный договор бухгалтерского толка органически чужд России. Любопытно, что другие важнейшие достижения европейской цивилизации очень даже неплохо прижились в российских условиях. Вспомним, например, «потешные войска» Петра I, любившего играть в солдатиков. В рекордные сроки они стали боеспособной армией, органично встроенной в тело империи. А наука? Ведь и её Петр учредил тем же потешным способом, выписав из Германии и Голландии три десятка «учёных немцев» — европейская учёность дала на русской почве добрые всходы. Рано или поздно пришлись ко двору и прочие диковинки — газеты, «ассамблеи», балет… И только процесс делегирования полномочий по принципу скупого рыцаря не увенчался успехом. Государство никак не желало принимать вид удобной разношенной обуви, народ неизменно противился такому преобразованию, отказывался видеть и узнавать в служебном исполнительном аппарате своё государство.

Что ж, в истории всё когда-то бывает впервые, и сегодня социальный контракт бухгалтерского типа, в принципе, возможен. Но возможен он, как принято выражаться, только в пределах Садового кольца, где на сегодняшний день, безусловно, сформировался анклав гражданского общества, готовый и даже желающий жить в соответствии с принципами, принятыми «в лучших домах Лондона и Копенгагена». Однако, вне всяких сомнений, легитимация служебного государства не будет принята остальной Россией, способной существовать лишь в рамках органичной для неё имперской государственности, — что вовсе не означает непременного тоталитаризма или неизбежной деспотии.

Чудовищные усилия, необходимые для приведения всей страны к общему рыжехвостому знаменателю, тем более нелепы, что на сегодняшний день этот тип государственности уже обветшал, изжил себя, его надёжные гарантии автономности индивида остались в прошлом. Речь может идти лишь о сохранении некоторых полезных приспособлений, своего рода контрольных датчиков органической государственности. Вполне возможно, что в современных условиях способно выжить именно государство, устроенное по принципу незримого хора (и близкое к русскому понятию «держава»), где согласованность опирается на некое подобие музыкального слуха, помогающего избегать роковых фальшивых нот. Прибегая к заимствованиям из эволюционной морфологии (но в несколько ином смысле, чем Шпенглер), следует отметить, что хотя контрактная, служебная государственность решительно преобладала на поле социального несколько последних столетий, альтернативные стили государственности не исчезли из репертуара пригодных к востребованию социальных форм. Процесс социогенеза в действительности никогда не прекращался, сегодня же можно говорить о старте новой антропогенной революции, ибо, с одной стороны, в массовом порядке возникают «новые вхождения», опосредованные сферой электронных носителей [21], с другой, разрушение устоев фаустовской цивилизации становится всё более очевидным; важнейший из этих устоев, гражданское общество, уже в некоторых проекциях напоминает собственное чучело.

4. К проблеме имперской востребованности можно подойти ещё и с другой стороны — как к последнему прибежищу для защиты от религиозных войн, точнее говоря, конкретной уже проигранной религиозной войны. Отметим, прежде всего, что религиозная война намного моложе стяжательских или, собственно, имперских войн. Скажем греки, непрерывно занимаясь войнами, просто не ведали, что это такое, «религиозная война»; вероятно, поэтому бог войны Арес и был у них всего лишь рядовым представителем Олимпа. Религиозная война — это новация так называемых «аврамических» религий — раннего иудаизма и всех последующих монотеизмов [22]. Иисус нисколько не преувеличил, сказав: «Не мир я принёс, но меч», его слова полностью подтверждены всей последующей историей. И дело не в том, что как-то увеличилось общее количество войн, а в том, что занятие войной (санкционированное самим Иисусом, перестало быть чисто военным делом, став ещё и делом духовным. Войны за веру оттеснили на периферию все прочие войны, прежде всего в смысле их значимости.

Именно европейские религиозные войны времён Реформации разрушили корпоративно-сословную структуру (пригодную, в частности, для имперского вхождения) и породили гражданское общество в строгом смысле этого слова. Имперское начало стало возрождаться по мере угасания религиозного пыла (империя Наполеона, Британская империя), но могучий духовный импульс Реформации поддерживал дееспособность гражданского общества, с позиций которого включённость в бытие государства исключает в идеале иноприсутствие вообще. Знаменитый афоризм «Государство — это я», приписываемый многим политикам от Людовика XIV до Наполеона Ш, характерен именно для ситуации социального контракта бухгалтерского типа, поскольку именно в этих условиях афоризм и приобретает парадоксальность, в случае же подлинно органической государственности подобное высказывание является простой тавтологией — его может позволить себе каждый подданный, пребывающий в полноте самосознания и самочувствия.

Состояние перманентной религиозной войны как раз и помогает обходиться без глубокого иноприсутствия в res publicae, поскольку трансцендентальный энтузиазм всецело задействован в более важном вхождении. Если души единоверцев резонансно пребывают в состоянии войны за веру, им нет никакой нужды в имперской героике или «спартанском патриотизме» [23]. Но с убылью духовной интенсивности сами по себе строки канцелярского соглашения (пусть даже регулярно подтверждаемого в электоральных играх), не способны к мобилизации присутствия в поддержку суверена. И тогда возникает зелёная улица для тех, кто духовно не разоружился и не прекратил своей религиозной войны.

Стоит сказать несколько слов о таком социальном и социогенном факторе, как сила духа, ведь именно он является главным оружием в религиозных войнах. Если присмотреться, выясняется, что это довольно странная сила: обеспечивая духовное производство (помимо всего прочего), она не имеет непосредственного отношения к инстанции ratio. Собственно говоря, сила духа не только не исчерпывается рациональным или вообще имманентным содержанием, но и практически не коррелирует с так называемой рациональной схемой. Логическая взаимосвязь тезисов внутри платформы убеждений сама по себе никак не соотносится со способностью поставить эту платформу выше уровня самосохранения. Чего такого рационального было у участников религиозного раскола в православии? Обоснование принципиального различия между двуперстным и трёхперстным знамением? Но сила духа была явлена воочию, и история России обрела одну из своих самых ярких страниц. К таким же вдохновляющим страницам христианской социальной теодицеи относятся и история крестовых походов, и разумеется, Реформация — её великого духовного импульса хватило, чтобы до сих пор пожинать плоды одухотворения, среди которых и такие сложные эпифеномены, как открытое общество и дисциплинарная наука [24].

Однако ввиду затянувшейся невозобновляемости духовного импульса со стороны религиозной войны ситуация радикально изменилась. Плоды просвещения лишились своей соблазнительности и, так сказать. утратили всхожесть семян, а сила духа являет себя там, где он дышит. За многие века своего существования христианство создало изощрённую теологию с вариантами на любой вкус — и чем сегодня может помочь эта теология в противостоянии исламу? Ведь и симпатии неофитов, в массовом порядке обретающих новую веру, вызваны отнюдь не абстрактным согласованием теоретических принципов, а степенью готовности чем-то пожертвовать ради них. Сегодня иногда возникает ощущение, что даже если бы ислам провозглашал, что его праведники воскреснут сочными дынями на бахче Аллаха, это не уменьшило бы ни самоотверженности шахидов, ни стремления новообращённых влиться в ряды уммы [25].

В отличие от содержательных моментов формальные параметры могут быть отслежены как безошибочные показатели силы духа. Среди них в первую очередь выделяется способность хранить и удерживать трансцендентное, не поддаваясь мании наглядности, воздерживаясь от поспешной рационализации (всегда отчасти проходящей по смене Фрейда). Принципиально важна также глубина проникновения духовных побуждений, их способность вызывать или, наоборот, приостанавливать гормональный дождь. Словом, к каким бы социальным последствиям ни приводила религиозная война, в экзистенциальном плане она утверждает диктатуру символического, подотчётность диктатуре символического, в сущности, всегда была отличительной чертой человеческого существа, водоразделом между культурой и природой.

Государственные границы не являются серьёзным препятствием в религиозных войнах — это тем более справедливо в отношении государств, существующих по контракту, уже давно их границы служат скорее обозначением мишени для воинства Пророка и архаическим недоразумением для сетевых племён. Политические институты, поражённые политкорректностью (то есть фактически демобилизующим страхом перед бытием Другого), оказываются бесполезными и незащитимыми в условиях, когда духовно разоружилась лишь одна сторона. Если опять же руководствоваться эволюционно-морфологической точкой зрения, придётся признать, что политкорректность в отличие, например, от коррупции, поражающей все социальные организмы без исключения, есть специфическое возрастное заболевание правового государства, нечто вроде маразма. Собственно, порождения политкорректности едва ли заслуживают жалости. Но конфигурации чистого разума, пусть даже лишённые силы духа, отнюдь не лишены дерзновения, многие из них суть прекрасные эпифеномены, прихотливые цветы зла — и они взывают к защите. Что уж говорить про такие основополагающие феномены, как дисциплинарная наука.

Теоретически имеются два пути для отстаивания и защиты избранных ценностей христианской (или, если угодно, фаустовской) цивилизации. Во-первых, это шанс начать ответную религиозную войну, точнее говоря, возобновить свою собственную войну за веру. Увы, меч, принесённый Иисусом, давным-давно заржавел в ножнах: наверное, для того чтобы прибегнуть к нему, христианство должно вновь оказаться в катакомбах [26]. Второй путь связан с возвратом к органической государственности, и в применении к большим социальным пространствам это путь консолидации империй. Империи способны хранить высокую квоту внутреннего разнообразия, любуясь непохожестью своего иного. После появления аврамических религий империя оставалась единственной альтернативой религиозным войнам, демонстрируя веротерпимость без политкорректности, неразрушаемость многообразием особенных интересов и в то же время подчинённость единой трансцендентной цели (необязательно геополитической, хотя и имеющей геополитическое измерение).

Тут можно вспомнить симбиоз с казачеством в Российской империи, пресловутую «дикую дивизию»… В достатке имеются и примеры из других имперских симбиозов: пираты в елизаветинской Англии, так называемые «порочные молодые люди» в Поднебесной. Ясно, что правовое государство по определению не способно терпеть подобное неравенство, ведь все социальные контракты бухгалтерского типа основаны на абстрактном равенстве атомарных индивидов. Империя же, если она не просто держит круговую оборону от мира, а устремлена в даль трансцендентного, гордится своими самураями (или джедаями, не суть важно), не боится собственных мусульман, равно как и любых других входящих в её орбиту «иноверцев», благожелательна к своим учёным, несмотря на все их капризы, — да и вполне может позволить «Внутреннюю Монголию постмодернизма», населённую причудливыми сетевыми племенами. Единственное, что ей действительно необходимо, — это достойный соперник, иначе дракон рано или поздно вцепится в свой собственный хвост.

1. См. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М.: 1966.

2. Такой точки зрения придерживался, в частности, Карл Шмитт: Шмитт К. Теория партизана. М.: 2007.

3. Подробнее см. Секацкий А. Прикладная метафизика. Спб.: 2006.

4. Например, в 9-й книге «Государства» Платона. Платон, соч. в 4 томах, т. 3. М.: 1994.

5. См. Секацкий А.К. Шанс для империи и современный социогенез. // Секацкий А. Изыскания. стр. 234–262. Спб.: 2009.

6. См., например, Франклин Р. Анкерсмит. История и тропология. Взлёт и падение метафоры. М.: 2009.

7. Мартынов В. Пёстрые прутья Иакова. М.: 2010, стр. 81–82.

8. См. Фрейд З.Я и Оно. Труды разных лет. Стр. 351–392, т.1. Тбилиси: 1991.

9. Гигерич В. Синтез линейного времени. «Митин журнал», 1992, № 47–48.

10. Это важнейший аспект теории разрыва, предложенной Славоем Жижеком. См., например:  Жижек С. Кукла и карлик, гл. 4–5. М.: 2009.

11. См., например, Делез Ж. Логика смысла. М.: 1999.

12. Не будем забывать, что по итогам последней российской переписи около десятки тысяч опрошенных, не сговариваясь, записали себя хоббитами, эльфами, и джедаями.

13. Элиас Канетти рассматривает массу, как стихию, легко выходящую из берегов, но не покидающую русла основных социальных инстинктов. Канетти Э. Масса и власть. М.: 1998.

14. См. Хрестоматия по истории утопического социализма, стр. 415. М.: 1957.

15. Гегель. Философия права, с. 307. М.: 1990.

16. Некоторые любопытные параллели на этот счёт можно найти в трудах Льва Берга. См., например: Берг Л.С. Номогенез. Л.: 1976.

Аристотель. Политика. соч., т. 4, стр. 440. М.: 1983.

Текст Аристотеля просто изобилует музыкальными сравнениями, абсолютно не вписывающимися в политологию общественного договора: «Мы называем иным всякого рода общение и соединение, если видоизменяется его характер; например, тональность, состоящую из одних и тех же тонов, мы называем различно: в одном случае — дорийской, в другом — фригийской. А если так, тождественность государства должна определяться главным образом применительно к его строю, давать же государству наименование иное или то же самое, можно и независимо от того, населяют ли его одни и те же жители или совершенно другие» (там же, стр. 449).

18.  Соответствующие цитаты из дневников Бенджамина Франклина, приводимые Максом Вебером, безусловно, впечатляют. См. Вебер М. Избранные произведения, стр. 159–163. М.: 1994.

19. См. прежде всего. обоснование трансцендентальной формулы права у Канта И.. соч., т. 6, стр. 302–308, а также все поздние политические произведения.

20. Подробнее см. Секацкий А. Сила взрывной волны. Спб.: 2005.

21. Пока отсутствует даже самая общая классификация пробных вхождений, а между тем по своей интенсивности некоторые из них превосходят такие социальные институции, как гильдии (профобъединения) или секты. Мария Пылькина предложила удачный термин «восплеменение». В утопическом ключе консолидации новых племён рассмотрена в книге: Секацкий А. Дезертиры с Острова Сокровищ. Спб.: 2006.

22. Макс Вебер в «Социологии религии» неоднократно указывает на это обстоятельство. См. Вебер М. Избранное. Образ общества. М.: 1994.

23. На это обстоятельство обратил внимание ещё Шарль Монтескье, описывая английских пуритан. См. Монтескье Ш. Избранные произведения. М.: 1955.

24. О роли духовного импульса христианства в возникновении и развитии естествознания см. глубокое исследование: W. Giegerich. Die Atombombe als seelishe Wirklichkeit. Ein Versuch uber den Geist des christlichen Abendlandes. Raben-Reiche, 1988. См. также Секацкий А.К. Третья ступень. // «Литературные кубики», вып. 2, Спб.: 2006.

25. Здесь, кстати, уместно заметить, что преобладающие в мире симпатии к молодой советской республике сменились всеобщей кислой миной именно в период брежневской геронтократии, когда в обществе уже доминировали вполне рациональные настроения (т.е. установилась типичная формация цинического разума).

26. Именно эта мысль последовательно проводится в романе-антиутопии Елены Чудиновой «Мечеть Парижской Богоматери».

См. также
Все материалы Культпросвета