Показать меню
Работа в темноте
Окуджава
Б. Окуджава, Т. Друбич, О. Янковский в фильме "Храни меня, мой талисман". 1986

Окуджава

Никакой не аристократ

17 июня 2014 Игорь Манцов

В мае вспоминали 90-летие Окуджавы, на прошлой неделе исполнилось 17 лет, как его не стало.

Когда-то нашёл у Яна Сатуновского, автора малоизвестного, но тоже, по-моему, великого:

Одна поэтесса сказала:
были бы мысли, а рифмы найдутся.
С этим я никак не могу согласиться.
Я говорю:
были бы рифмы, а мысли найдутся.
Вот это другое дело.

Припомнил, едва открыл поэтический сборник Окуджавы: рифмы изысканные, будто напоказ, будто Окуджава жонглирует техническими возможностями, а смыслы попросту прилагаются.

Не клонись-ка ты, головушка,
от невзгод и от обид.
Мама, белая голубушка,
Утро новое горит.
 
Первые две строки – очевидное романсовое клише, для всех и ни для кого. Но потом-то – внезапное обращение к единственной, к матери.  
 
Всё оно смывает начисто,
всё разглаживает вновь...
Отступает одиночество,
возвращается любовь.
 
Снова грубая, но безотказная борьба противоположностей: вновь - любовь - рифма банальная, зато в начисто - одиночество – рифму вовсе не узнать.

Дмитрий Быков, написавший биографию Окуджавы для серии ЖЗЛ, попытался вывести своего героя из некоего «кодекса аристократа», который будто бы и осознавался Булатом Шалвовичем, и выделял его из разночинно-интеллигентской писательской среды. Обескураживает сама постановка вопроса, намерение выстроить классику башню из слоновой кости:

Сам по себе кодекс аристократа с наибольшей полнотой явлен у Окуджавы в песне «Капли датского короля» из фильма по его совместному с Владимиром Мотылём сценарию «Женя, Женечка и «катюша».

Всё же, полагаю, Булат Окуджава достоин лучшей участи.

До определённого момента было не зазорно и даже уместно описывать деятелей культуры в терминах «аристократ», «интеллигент», «разночинец». Но едва случились «массовое общество» с «массовой культурой», тут и словечко «гений», думаю, попало, как под каток, под большой вопрос.

Замечено, что Александра Блока в его ритмическом фрагменте про Русь, «кондовую, избяную, толстозадую», на два года опередил «крокодил, крокодил крокодилович» Корнея Чуковского.

А вот сходный пример позднейшего времени:

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.

Это Михаил Исаковский, 1945 год.

А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой.

Это Булат Окуджава, мягко говоря, позднее.

Принижает ли кого-то из поэтов интонационное совпадение? Отречёмся ли мы от главного русского поэта XX столетия, от Александра Блока, согласимся ли, что он тибрил у Чуковского?

Никогда. Глупейшая постановка вопроса. Самоходное движение культуры так и осуществляется: один брякнул про необязательного крокодила, другой – применил вновь открытую интонацию к серьёзному материалу.

 
В фильме Р. Балаяна "Храни меня мой талиман". 1986
 

Я с детских лет считал Окуджаву огромным и важным для себя автором, слышал много его песен и стихов, но мне в голову не приходило прописывать Булата Шалвовича по ведомству «аристократии духа». Эти статусные игры советской и постсоветской творческой интеллигенции необходимо прекращать.

Чем привлекательна та же американская культурная ситуация? Продал ты свои книжки, диски, фильмы, понравился максимальному количеству людей - вот и будешь увековечен на, условно говоря, аллее славы. Вне зависимости от того, лёгкий у тебя жанр, или «тяжёлый». На общих и равных условиях.

С такой точки зрения, Окуджава выдерживает самый пристрастный взгляд, самую суровую ревизию. Булат Шалвович – безупречный гений масскульта.

Ваше благородие,
госпожа чужбина,
Жарко обнимала ты,
Да только не любила.
В ласковые сети
Постой, не лови,
Не везет мне в смерти -
Повезет в любви.

И ведь такого, по-настоящему ходового «добра» у Окуджавы – завались. В моём представлении, Окуджава-песенник не лучше и не хуже Леонида Дербенёва, который, например, предвосхитил постиндустриальную постсоветскую ситуацию двумя строчками из «Бриллиантовой руки»:

А город пил коктейли пряные,
Пил и ждал новостей.

Владимир Высоцкий, которого пело полстраны, будучи отравлен «интеллигентской» статусной пропагандой, всю жизнь добивался издания книги. Зачем она ему? А у тех, кто отвечает за статусы, с собственной книгой подмышкой - выходит почётнее. Престижнее. Потому, думаю, что книга подальше от народа, который склоняется, скорее, к песням, танцам и зрелищам.

Тот же Дербенёв, невероятно востребованный в кино и на эстраде, тратил уйму сил на вступление в Союз писателей.

Я как-то писал о том, что ожидания социального окружения сильно деформировали и работу, и последние десятилетия жизни кинорежиссёра Алексея Германа. Окуджаве, видимо, тоже приходилось подстраиваться.

Его шедевральная, на мой вкус, повесть «Будь здоров, школяр» написана на рубеже 50-60 годов. Это строгое, внешне аскетичное, но психологически очень насыщенное повествование о первом фронтовом опыте.

Когда я уходил, оркестр не играл. Была осень. Шёл дождь. И мы с Серёжкой Гореловым стояли на трамвайной остановке. И на нас были вещевые мешки. А в кармане лежал пакет из военкомата. И в нём – наши направления в отдельный миномётный дивизион.
- Сами доедете, - сказал начальник второй части, - не маленькие.
Мы и поехали.
Никто нас не провожал. И Женя не пришла. Мы ехали по вечерней Москве и молчали.

Почти всё советское искусство о войне, о шумных проводах и торжественных встречах, включая даже и «Летят журавли», всегда казалось мне фальшивкой. Когда – ещё в детстве – я представлял себе, как это было, выходило ровно по Окуджаве. Точнее, повесть эту я прочитал лишь сейчас, и она полностью совпала с моими детскими представлениями.

Вроде же священная война. Солдаты нужны Родине. Но ясно: Родина - большая, а солдатики - маленькие, многочисленные. Поэтому, конечно, не до них: «сами доедете», «оркестр не играл», «никто не провожал», «Женя не пришла», «шёл дождь», «мы молчали».

Да лучшее о войне. Адекватное.

И ведь вся повесть такова. У главного героя, рассказчика, недавнего школяра, потерялась ложка, и её неоткуда взять. Вместо надёжных сапог – красивые, но холодные американские ботинки, а сапоги тоже взять неоткуда.

Тайком позаимствовали немного крупы из грузовика заснувших снабженцев. Поехали в тыл за миномётами, получили там в нагрузку бочку вина и, чтобы снять многомесячное напряжение, напились на обратном пути с благословения такого же измотанного младшего лейтенанта. Встретили незнакомых своих: двое живых, семеро мёртвых. Пришлось несколько часов долбить мёрзлую землю, хоронить. Волей неволей протрезвеешь. Забыться – не получилось.

Язык не поворачивается написать, что это здорово, но это действительно здорово. Честно. Сильно. Негероично. Без пафоса, без претензий. Если, допустим, довелось бы воевать мне, всё было бы ровно таким же.

Но спустя 6-7 лет кинорежиссёр Владимир Мотыль предлагает Окуджаве сделать на основе «Школяра» художественный фильм. Вдвоём они пишут сценарий, Мотыль снимает «Женю, Женечку и «катюшу». В этой обаятельной и по-своему хорошей картине появляются, однако, котурны и романтические клише. Главный герой в исполнении неподражаемого Олега Даля мыслит войну в категориях мушкетёрской прогулки. В категориях аристократического превосходства над простоватыми товарищами по казарме.

Одна неправда плюсуется тут к другой, и картина получается обаятельной, но в целом неполноценной, если не фальшивой.

Вот характерная деталь! Женечка, связистка из штаба, в которую влюбляется герой фильма, ведёт себя крайне, не по годам и не по ситуации целомудренно, хотя за ней пытаются ухаживать многие. Но в исходной повести Окуджава ненавязчиво даёт понять и герою, и читателю, что связистка, а в книге её зовут Ниной, спит с майором из штаба. Потом, на новом месте, с кем-то другим, с третьим… Эта правда - непостыдная и нестрашная, она просто - правда. В малотиражной повести, оказывается, допустимая. Но в кинофильм, для широкой аудитории, по-настоящему широкой, - такую правду вмещать было нельзя.

«Широкий зритель» хочет про мушкетёров, про брабантские кружева и про хранящую верность одному ему любимому девственницу-недотрогу. Не хочет широкий зритель, обыватель и мещанин, так называемой «правды».

Заказывает «красный камзол, башмаки золотые, модный сюртук, рукава в кружевах». А в комплекте ещё и «капли датского короля». Ну, ни при чём тут советская власть с её цензурными предписаниями, ни при чём и «аристократический кодекс», который задним числом прописал Окуджаве Быков.

Массовое общество и массовая культура диктуют свои законы. Пролетарская эстетика поднадоела, в обществе более-менее сытого «развитого социализма» масса размечталась о галантности с куртуазностью. Окуджава, уточню, оказался на высоте: отрабатывал эту поэтику, развивал её самым профессиональным образом и при этом давал аудитории уроки мифопоэтического мышления, приобщал её к архетипу – от греческого слова «первообраз», то есть к образам универсальным, на все времена:

Нас время учило:
Живи, по привальному, дверь отворя.
Товарищ мужчина,
Как всё же заманчива должность твоя.
Всегда ты в походе,
И только одно отрывает от сна -
Куда ж мы уходим,
Когда над землёю бушует весна?

Актуализируется связь времён, мерцают какие-нибудь «Нибелунги» с «Тристаном и Изольдой», с «Парадом планет»…

Окуджавы, слава богу, много. Вчитаюсь, вслушаюсь, переосмыслю, напишу ещё. 

См. также
Все материалы Культпросвета