Показать меню
Работа в темноте
Война без особых причин

Война без особых причин

Пять русских фильмов года за неделю: «Географ глобус пропил», «Сталинград», «Роль», «Распутин» и «Горько». Сегодня «Сталинград»

24 декабря 2013 Игорь Манцов

«Географ глобус пропил» выиграл престижный конкурс, но «Сталинград» получил хорошую кассу.

«Географ…» - о современности, а «Сталинград» - о далёком героическом прошлом.

В «Географе…» льётся водка, в «Сталинграде» — кровь.

Ничего, казалось бы, общего. Тем не менее в моём сознании оба фильма рядом.

Кинокартина «Сталинград» сделана безошибочно.

С точки зрения того, кто устал от натурализма и кто понимает относительность категории «историческая правда».

Скептики скрипят зубами: «Было не так!» А как было?

Реальная война, даже не такая кровавая и судьбоносная, как Вторая мировая, это непременный режим грязи, боли и смерти. А мы-то сидим в комфортабельном кинотеатре и в волшебных очках, обеспечивающих 3D-измерение. Тут поэтому — «достоверность» волшебной фантазии, а не исторической хроники.

Мы в ситуации сновидения, в чужом кошмаре, который по определению нельзя прочувствовать, а можно лишь подсмотреть. И Бондарчук-младший делает своё кино, как внезапное видение, как телепатическую вспышку в ночи, как именно подглядывание.

Нас там не ждали. Нам там, в мире призраков, наверное, и не рады. Но мы так настойчиво стучались, просились и настаивали, дескать, ВОВ, то есть Великая Отечественная война — «наше всё», что там от нас окончательно устали и великодушно показали версию, адаптированную к нашим комфортабельным условиям, прилаженную к нашей не расположенной страдать психике.

Было, ясен пень, не так.

А как было на самом деле — никому узнать не советую.

Хулители, цените милосердие потусторонних ангельских сил и лёгкость почерка съёмочного коллектива, не проработавшего до конца ни одной линии, ни одного страшного мотива.

Вспышки. Озарения. Современный балет. Нас не пугают, и нам закономерно не страшно. Мазохисты, конечно, испугаться хотели бы, но ориентироваться на мазохистов — задача слишком инфантильная, не художественная.

Зато те, кто расположен думать, имеют шанс вычитать и осмыслить следующее.

Нам дают психическую реакцию на войну, а не саму войну. Это наш «внутренний театр». Уместен поэтому формат 3D: изобразительный уровень наших видений крайне высок, «технологичен».

Очень хорошо удалась пепельная среда. Вообще одно из самых сильных впечатлений от картины — это цветовая гамма в комплекте с режимом рассеянного света.

Изображение чёткое, проработанное в деталях, но тусклое. И в этом решении тоже есть психологическая достоверность: в нашем внутреннем пространстве нет прямых солнечных лучей. Грубо говоря, кожа да кости защищают.

В центре повествования — битва за некий дом. На мифопоэтический лад — «битва за некий Дом». Это не конкретный, пускай и легендарный «дом Павлова». Это универсальная категория. То место, которое по определению обеспечивает безопасность.

Злопыхатели говорят, что у фильма «нет сценария» и что он плохо придуман. Чёрта с два, придуман он образцово. Дом, как безопасное место, поставленное войной под сомнение. Этот ход всем, и даже не воевавшим, понятен.

За Дом сражаются «наши» и «враги». В стане врагов очевидным образом акцентированы «сын» и «отец». Томас Кречман играет офицера Петера Кана, у которого на родине погибла немецкая жена. Здесь он находит себе русскую блондинку, похожую на покойную супругу, и превращает её в свою наложницу.

Непосредственный начальник Петера Кана, полковник там или генерал, ведёт себя с психологической точки зрения как суровый авторитарный папаша: требует отобрать у русских Дом, но при этом третирует и русскую наложницу, и «сына», который предаётся утехам на театре боевых действий. Перестань, дескать, трахаться! Займись, наконец, работой! Конструкция «отец» — «сын» — «новая жена сына» не вполне, кажется, авторами осознана, но от того не становится менее очевидной для внимательного зрителя.

Русский капитан Громов, возглавляющий оборону Дома, и Петер Кан, на этот Дом посягающий, — двойники. И вот уже эту коллизию авторы осознают хорошо.

Ближе к финалу эти двое сходятся внутри Дома, на пятачке, как на дуэли, с пистолетами наперевес. Одновременно стреляют, удачно попадают, падают. Потом соприкасаются телами на густо усыпанном штукатуркой и осколками полу.

Двойники. Романтическая по происхождению коллизия. При этом советский капитан Громов не сильно выделяется из рядов красноармейцев. Пять или шесть персонажей, обороняющих Дом от врагов, вполне достоверно обозначают общинный характер здешнего нашего существования.

Мужчины опекают хозяйку Дома — ещё совсем, кажется, девочку, которая олицетворяет и Родину, и «чистоту», и домашний уют, которая обеспечит в дальнейшем продолжение рода.

Немец Петер брутально срывает с наложницы-блондинки одежды и овладевает ею. Это продолжение другими средствами его же агрессивной борьбы за Дом.

Русские солдаты в «Доме» свою девушку не трогают, напротив, услуживают ей из последних сил: на день её рождения делают вылазку под пулями, чтобы обеспечить героине чугунную ванну и тем самым гарантировать ей ещё большую чистоту, теперь уже телесную. Они одновременно и мужья, и братья, и отцы.

Ни рыба, ни мясо.

Запад же, получается у Бондарчука, сориентирован на инициативного самодостаточного самца.

И не я это подумал, сказал! Попросту фильм так устроен, я же всего только внимательно вглядывался.

Расклад следующий: русский в фильме — это укоренённый семьянин, сориентированный уже не столько на секс, сколько на «заботу»; живущий не с женой, а скорее, с сестрой. Ему «не хочется», а ей и подавно «не надо». Немец здесь — это мужчина в полном расцвете сил, находящийся в поиске и половой партнёрши, и Дома. Немец, получается, живее.

Немец предприимчивый, а русский — усталый.

Конечно, подобный расклад противоречит тому, что сегодняшние россияне сами про себя порасскажут, но психологическая и, главное, социокультурная правда в подобном раскладе есть, и немалая. Страна устала. Во многом, думаю, от тяжести неподъёмного прошлого.

Иной раз действие в фильме напоминает о литературном концептуализме, вроде приговского или сорокинского. Допустим, закадровый голос Бондарчука сообщает про одного из русских бойцов: «За месяцы боёв он стал очень жестоким», и вот на эти предельные по смыслу слова накладывается натуралистическое взрезание горла. Неосторожный немец валится, предельный смысл удваивается, а это явный и где-то антихудожественный перебор. Засмеяться, однако, не успеваешь: галлюцинация, какой с неё спрос.

Некоторая наивность построения объясняется тем, что Бондарчук со товарищи работают с «общими местами».

Чтобы киноиндустрия состоялась как целое, должны появляться картины не только «авторские», сориентированные на те или иные интеллектуальные кружки, но и картины «всеобъемлющие», где будто бы наивным образом проигрываются и переигрываются заново базовые для страны ситуации и сюжеты.

Удивляет, когда осмеивают Бондарчука-младшего в качестве «режиссёра». Ведь он тем и хорош, что не настаивает на индивидуальном зрении, но даёт общие места. И в этом смысле Бондарчук куда предпочтительнее — на данном этапе развития киноиндустрии, но, может, и вообще — чем, допустим, кино условного Алексея Германа, маскирующее индивидуальное или того хуже корпоративное зрение (внимание, ничего отрицательного не вкладываю, чистая социология!) гиперреализмом и «достоверностью».

Меж тем как всякая «достоверность» иллюзорна.

Стало вдруг интересно — и это именно, это только после «Сталинграда» — посмотреть «Трудно быть богом» покойного Германа. То есть ненароком обнажился механизм восприятия: сначала общие места и только потом корпоративные, пускай сколь угодно на чей-то взгляд «гениальные».

Вот, однако, ложка дёгтя. Говорят, наконец-то достигли «голливудского уровня». Но в американском кино нет такого разухабистого язычества, там сюжет всегда запускается связкой «грех-воздаяние». А причиной сколь угодно масштабной бойни всегда является чьё-то неприемлемое поведение, чья-то персональная вина.

Здесь же на Руси: «Две тысячи лет война. Война без особых причин». Персонажи, как заведённые куклы, зависят от космоса, от круговорота небесных, видимо, светил.

Кстати, эта разница разниц никого не интересует, а в особенности РПЦ. Но по сравнению с апологией язычества в «Сталинграде» — что такое выходка Pussy Riot?

Хорошо, однако, что уже видна работа. Всё-таки работа, пускай даже с архаичным, языческим, бесчеловечным оскалом, видна, проделана

См. также
Все материалы Культпросвета