Показать меню
Театр
Михаил Дурненков: Нулевые были самими благополучными годами России
Михаил Дурненков. Читка пьесы Н. Милантьевой "Подвал". ©Дарья Аксенова

Михаил Дурненков: Нулевые были самими благополучными годами России

О важных итогах «Любимовки» и долгожданной встрече с реальностью

20 сентября 2014 Наталия Бабинцева

Фестиваль современной молодой драматургии Любимовка сильно перерос подвал «Театра.док» и превратился этой осенью в важнейшее событие встревоженной и политизированной Москвы. За четверть века существования Любимовки пьесы, прочитанные здесь, очень и очень постепенно, но все увереннее и триумфальнее переходили из самодеятельного подполья в репертуары лучших театров. Михаила Дурненкова, драматурга и арт-директора фестиваля ставят в Александринке и МХТ им. Чехова. Он начинал еще в Тольятти в соавторстве с братом, Вячеславом Дурненковым. Один из последних московских спектаклей – «День Победы» в постановке Юрия Муравицкого на Таганке.


Расскажи, пожалуйста, о новых для Любимовки темах.

- Впечатления очень странные и пока не до конца переваренные. Раньше, например, у нас не наблюдалось, чтобы драматурги-женщины писали на феминистские темы. Вот так, прямо: о нелегкой женской судьбе и унижении. В современном искусстве это есть, а в драматургии было не принято. И вдруг такие пьесы появились. Я задумался и понял, что вообще-то это основа основ, и многие наши проблемы отсюда: мы не способны уважать и слышать наших партнеров в семье. Это базовая проблематика: не абстрактная «политкорректность», а то, как ты к своим жене и детям относишься. Это очень интимные тексты, совсем не декларации о «равенстве прав».

То есть стало больше частных, семейных историй? Был период, когда Любимовка казалась чрезмерно социализированной, буквально, «вечером в газете, наутро в куплете». В прошлом году это были пьесы – реакция на процесс «Пусси Райот».

- Поток социальных текстов сохранился. И украинские драматурги, чьих пьес в программе было много, не дают нам расслабиться. Революционный взрыв вообще спровоцировал большое количество хороших страстных текстов. Но, что важно, социальность перестала быть чем-то отдельным, мол, личная жизнь у нас внутри дома, а социальная – снаружи. Социальная тематика стала естественной частью повседневной жизни героев. Даже в такой жесткой пьесе как «Магазин» Олжаса Жанайдарова это чувствуется. Но еще сильнее - в таких вроде бы камерных историях как «Лондон» Максима Досько или «Пещерные мамы» Рината Ташимова. И это, мне кажется, самым интересным итогом Любимовки. Социальные темы перестали быть чем-то вроде общественной нагрузки, они органично вплелись в самые разнообразные сюжеты. Авторы больше не воспринимают социальное как то, о чем надо специально напряженно думать.

Читка пьесы Татьяны Киценко "Моя милиция меня" в постановке Екатерины Корабельник. © Inara Ibragimova

Основной корпус текстов, услышанных на читках, был написан, что называется, в мирное время. У тебя нет ощущения, будто спектакль истории сейчас переигрывает то, что происходит на сцене?

- У меня другое ощущение: когда вокруг шла сытая и вальяжная нефтяная жизнь, то казалось, будто в подвале Любимовки идут жестокие бои. А теперь я понимаю, что мы находимся на островке безопасности: вокруг все гремит и рушится, а мы храним ощущение нормальности и стараемся жить своей жизнью. Мне кажется, что наш бой – он в этом: сохранять спокойствие и не давать людям увязнуть в диванных интернет-битвах.

В игровом кино и даже в литературе произошел поворот к документальности, не хочется употреблять термин «реализм». Это случилось не вчера, но в кино «нулевых» свидание с реальностью так и не состоялось, хотя и было назначено…

- Я много об этом думал. Да, мы еще недавно морщили нос от неправдоподобности диалогов в нашем кино. С одной стороны, это свидание с реальностью долго подготавливалось. Лабораторные опыты Театра.док и полевые изыскания не прошли даром. С другой стороны, сейчас в мире нет главенствующей утопии, в которой хочется оказаться. «Американская мечта» рассеялась, и человек остался наедине с реальным миром. Проваливаются один за другим фильмы про будущее: нет никакой привлекательной футуристической утопии. На место фэнтези приходит городская фантастика – та, что укоренена в повседневном быте. Кроме того, никто не отменял волнообразность тенденций - документальность всегда приходит на смену орнаментальности.

Читка пьесы Андрея Родионова и Екатерины Троепольской «Прорубь» в постановке Андрея Сильвестрова. © Inara Ibragimova 

А мне кажется, что нынешняя мода на «документальное» непосредственно связана с социальными сетями, «ютьюбом» и прочими сетевыми ловушками.

- Очень важное наблюдение: современный мир умаляет наши органы чувств. Мы живем в выделенных каналах интернета. Передвигаемся по этим беспроводным линиям и теряем тактильную связь с миром. Реальность сама по себе нас не задевает. Нам необходимо ощутить этот укол правды посредством искусства. И это парадоксально. Поразительно, когда в документальном кино вдруг стоит камера на углу улицы, ты смотришь и не можешь оторваться. Тебя это увлекает больше, чем самый смелый сюжет. Вопрос в том, почему мы сами перестали замечать мир, ходя по улицам.

Ты же сам ответил на этот вопрос: для восприятия окружающего мира нам даны проводники - инстаграм, фейсбук, виртуальные оппоненты. То есть: «если я не пощу, значит, не существую».

- Да, дело не просто в потребности в правде. Необходимо, чтобы именно экран или сцена тебе эту правду-матку выложили, потому что ты больше не в состоянии напрячься сам и почувствовать. Через посредника ты вдруг начинаешь чувствовать текстуру жизни, как будто рукой провел по грубой деревяшке дома, которую долго и скучно снимает оператор. У меня похожее ощущение было, когда я курить бросил, и на меня вдруг со всех сторон запахи поперли. Вот документалистика сейчас такой же эффект у человека вызывает.

Почему у режиссеров поколения «нулевых» не получилось того, что сейчас удается Мещаниновой, Сайфуллаевой, Крыжовникову в кино, Волкострелову и Александровскому в театре?

- Им проще. Тем, кто сейчас снимает и ставит, есть на кого опереться. Метод опробован в лабораторных условиях: понятно, где можно провалиться и за счет чего выплыть. Современные режиссеры и драматурги выросли в компании художников, которые долго думали о реальности и старались ее ухватить за хвост. В конце концов, не зря «Театр.док» столько времени работал с драматургами, а Марина Разбежкина с документалистами – должно было что-то измениться. И изменилось. Стоит тебе поработать в русле документальности, взять несколько интервью, как происходит автоматическая настройка слуха, ты научаешься воспроизводить интонации и речь людей разных социальных групп. Документальность пришла даже в развлекательное кино. Вот упомянутый тобой Жора Крыжовников снял абсолютно жанровое кино - «Горько!» - в документальном ключе. И в сериальной индустрии происходит то же самое: «Реальные пацаны», «Физрук» основаны на имитации «реального кино» и использовании его языка.

 
Читка пьесы Лёхи Чыканаса «Двое лишних, третий – чересчур» в постановке Виктории Печерниковой. © Inara Ibragimova

Ты сам работаешь в сериальной индустрии. Вот расскажи, каким образом туда этот вирус проник?

- Это давно случилось: тем же «Реальным пацанам» много лет. Просто раньше продюсеры этот процесс тормозили. Им казалось, будто народ мечтает убежать от реальности. А потом рейтинги им подсказали, что народ набегался и устал. Я же тебе говорю, тенденция «назад, к правде» - она во всем. Хотя тех, кто задает идиотские вопросы: «Почему я должен на себя в кино смотреть? Я все это в зеркале/на улице вижу» на телевидении по-прежнему большинство. Ну им же хуже, потому что кассу сейчас берут как раз их немногочисленные оппоненты.

Я, кстати, думаю, что социальные сети не последнюю роль в этом сыграли. Они помогли услышать интонацию разных людей.

- Возможно, ты и права. Чтобы услышать чужую устную речь, нужны профессиональные настройки. А вот когда видишь ее в письменном изложении – все становится более выпуклым: словечки, обороты.

У тебя у самого «настройки» как-то меняются в зависимости от того, пишешь ты для сериалов или для театра?

- Когда я пишу для театра, единственная задача - не мешать себе. А когда я работаю для сериалов, то, наоборот, помещаю себя в жесткие структурные рамки. Скажем, «провис внимания» – в театре это работает, а в «телевизоре» невозможно: зритель переключит канал. Хотя на телевидении тоже меняется многое. Не прошло и полвека, как на ТНТ решили отказаться от понятия «жанр», потому что жанр ничего не гарантирует.

Зато обойма глупейших законов в духе Мизулиной гарантирует истребить все прекрасное и «доком» взлелеянное. Или желание людей встретиться с реальностью тем сильнее, чем больше суррогата на них льется из телевизора?

- Ой, это моя любимая тема. Я согласен: документальное искусство дает прививку от манипулятивности. Мир устроен так, что все хотят тобой манипулировать. Государство -  посредством Киселева. Цукерберг - через социальные сети. Производители - через рекламу. Все хотят тебе впарить. А «док» настраивает твои рецепторы: ты научаешься отличать, если не правду ото лжи (это вообще мутные категории), то хотя бы манипулятивную логику от искреннего высказывания. Когда ты находишься в потоке наблюдения за реальностью, твои органы чувств так настраиваются, что тебя нельзя обмануть, тебя нельзя использовать.

Читка пьесы Ирины Васьковской «Девушки в любви» в постановке Кирилла Вытоптова. © Юлия Люстарнова

Возможно, мы с тобой идеалисты, рассуждаем о встрече с реальностью, а людям нравится быть обманутыми. Ты согласен с распространенным мнением, будто нулевые были годами путинского застоя и вырастили вялое поколение конформистов?

- Я думаю о том, что нулевые, которые закончились совсем недавно, были самими благополучными годами России за всю историю. Во всех смыслах. И в плане экономической стабильности, и в смысле свобод тоже: мы еще будем вспоминать это десятилетие как «эпоху возрождения» – вот увидишь. Мы сейчас не можем оценить, как сильно их влияние. Еще много лет люди нулевых будут что-то производить в искусстве. Это были годы свободы. Мы могли говорить и делать все, что угодно. И, в отличие от лихих 90-х, нам за это еще и платили хорошие деньги. Если мы вспомним оттепель, а ее сейчас постоянно вспоминают, то это был очень короткий период в жизни страны - всего 2-3 года. А как сильно он повлиял на литературу, кино и театр. Нулевые были долгими, и я надеюсь, что их последствия будут еще сильнее и ярче. Собственно, то, о чем мы с тобой говорим: возвращение на экран и на сцену реальной жизни – это итог нулевых. В 90-е реальность не схватывалась, в том числе и потому, что почва плыла под ногами. В нулевые мы эту почву обрели, и вот результат. Все наши лабораторные опыты, наконец, дали желаемый результат. И если нас не скосит газонокосилкой истории, мы будем в ближайшее время наблюдать расцвет в разных областях искусств.

Напоследок, расскажи про твою новую пьесу, написанную для «Гоголь-центра».

- Я написал пьесу большой формы, как того и требовали. Помимо меня текст еще заказали Максиму Курочкину и Любови Стрижак. Пьеса называется «Озеро». Герои моего возраста: «30 плюс». Они приезжают на выходные на дачу на озеро. Приятные респектабельные люди, светские разговоры, интеллектуальные споры . А параллельно внедряются флэшбеки, связанные с их жизнью с городе. И мы очень постепенно понимаем, почему некоторые так слегка необычно себя ведут. И почему так странно друг с другом разговаривают. А самое важное, возможно, вообще остается за кадром. Такая тихая чеховская история.

См. также
Все материалы Культпросвета