Показать меню
Ландшафт
Места силы в Казани

Места силы в Казани

О йоге с улицы Бутлерова, исчезнувшем трамвае и частном секторе в пятой главе Поэтического путеводителя

8 октября 2014

«Культпросвет» продолжает публикацию рассказов из «Поэтического путеводителя» (о нём подробно рассказал один из его составителей Андрей Родионов). 80 поэтов из 20 городов России написали по маленькому лирическому очерку о важных для них местах. Сегодня ещё три автора из Казани.

Квартира на 5-м этаже хрущёвки по улице Бутлерова служила 
мне домом несколько лет. Из окна её виднелось главное
здание Медицинского университета, а выше за углом стояла
Городская психиатрическая больница. На первом этаже
дома располагался книжный магазин «Фиалка», целое поколение
университетских нигилистов и декадентов воровало в
нём книги из принципиальных соображений общности искусства.
Мои задумчивые друзья частенько поднимались ко
мне на 5 этаж, принося пару книжек в подарок. Удивительно,
как этот магазин просуществовал так долго, погиб он году
эдак в 2010-м.
 
Слева от дома находился овраг, в котором постепенно уходила
под землю заброшенная деревенька из 10–15 одноэтажных
деревянных домов. Единственная улица её утопала в грязи,
и по ней периодически проносилась с жутким лаем местная
стая бродячих собак. Вечерами мы высматривали призраков в
окнах почерневших избушек.
 
Справа от моего дома, вниз по улице Бутлерова, до сих
пор стоит милый моему сердцу ДК медработников. По слухам,
раньше в этом здании находился женский монастырь. Ночным
сторожем в ДК работал йог, писатель и поэт по имени Дамир.
Ему было под пятьдесят, но выглядел он значительно моложе.
Путь домой со всех моих ночных похождений лежал через дом
культуры. Дамир лечил мою головную боль, обучал асанам и
просто разговаривал со мной, обладая удивительным даром
наполнять душу собеседника силой и верой.
 
Налево от входа в здание — кружевная металлическая калитка
и ступеньки вниз, диван, на котором мы часто сидели,
прислушиваясь к удивительной тишине, наполнявшей это место
по ночам. Здесь было очень прохладно и свежо в летнюю
жару. Красивая мраморная лестница и огромное старинное
зеркало в её пролете — поднимаясь по ней, я чувствовала себя
реинкарнацией какой-нибудь из монахинь, живших здесь. На
втором этаже были кельи и большой советского образца актовый
зал с деревянной сценой. Мы валялись на этой сцене, глядя
в высокий потолок, я любила смотреть с неё в пустой и темный
зал. В такие минуты мне казалось, что здание вот-вот заговорит
со мной и расскажет все свои секреты.
 
Я люблю тебя, Гульзида, ты звезда!
 
Я люблю тебя, Гульзида, ты звезда!
Ты единственная женщина, рядом с которой я всегда
Могу позволить себе быть грязным, слабым, запойным,
Скучным, вялым, ленивым, тупым, назойливым.
 
Вот, Гульзида, я хожу по твоей комнате, очень рослый
И бессмысленный, я возделываю тебя как розовый сад.
Вот, Гульзида, уже в памяти твоей я оброс
Миллионом маленьких слабостей и досад.
 
Но ведь и я досадую — ты, извини меня, не принцесса.
Я не понимаю, это ты выделываешься или что ты делаешь?
Неужели нельзя прямо сказать, что ты не хочешь со мною ни секса,
Ни иного сращивающего сердца процесса?
 
Я вывалил всю свою изнанку к твоим ногам,
Целую галактику причуд и привычек, шуток и каламбуров.
Я никому не вываливал столько, сколько к твоим ногам,
Я просто оглушён тем, какая ты оказалась дура.
 
Я подарил тебе подарки, несчастный я слепец,
Я называл тебя снежинкой, что тебе ещё нужно?
Я просто не могу поверить, бессовестная ты, пипец.
 
Посмотри, что льётся из моего лица,
Посмотри, из глаз моих вода!
Гульзида, ты просто, извини меня, лиса,
Я не знаю, что с тобой делать, Гульзида.
 
И ты хреновая собеседница, не буду врать тебе,
Но я и это простил, чего тебе ещё надо?
Почему я должен жить в постоянной борьбе
Ради затягивающегося петлёй на шее променада?
 
Ради двусмысленного оскала Женщины Северный Полюс,
Ради того, как ты скучаешь, прядки, трубки, пуговицы теребя?
Гульзида! Я простой парень, опомнись!
Я так непритязателен, я просто взял и выбрал тебя.
 
Я отличный революционный материал, я уже говорила Степану
 
Я отличный революционный материал, я уже говорила Степану.
Я метко стреляю, никого не боюсь, мастерю капканы,
Всех ненавижу. Умею хранить секреты.
Я сама смастерю пулемёт. У моего отца
есть головокружительный револьвер всеобщего конца.
Из него так давно не стреляли,
он скоро лопнет от своих кинетических величин,
А я уже сама скоро лопну от разных причин.
В его дуле набродило столько безрассудного насилия,
Сколько не набродило в атомном ядре.
Посмотрите, как я встану и пойду защищать Россию
Позвякивая этим разбухшим вулканом на бедре!
 
 
 
В прошлом году в Казани решили пожертвовать большинством
трамваев ради дорог с большим количеством полос. Особенно
было жаль «двойки» — древней одновагонной колымажки,
которая в отличие от остальных трамваев не ездила по кольцу,
а доезжала до конца ветки, пятилась назад, разворачивалась
и отправлялась в обратный путь. Скорость её была весьма невелика,
но она везла на вокзал. Текст был написан в последней
«двойке» незадолго до её падения. Пенсионеры скорбят, и мы
скорбим с ними.
 
* * *
Невыносимо медленный трамвай
Там, где почти сошли на нет трамваи
Со скоростью несётся человека
На человека. Человек стоит.
Трамвай ползёт. Он мог бы убежать,
Или уйти. И даже уползти
Он мог бы постоять и уползти
Но он стоит и судя по лицу,
Не уползёт, скорее упадет
И ляжет. А трамвай ползёт вперёд.
 
А на путях — покуда он стоит —
Я расскажу, что человек способен
Лишь напряженьем яблока глазного
Миры такие приводить в движенье
И их в цвета такие расцветать
Одним касаньем языка, что женя
могла бы — жене впрочем положить.
 
Она рукою машет за вагоном
Она рисует в воздухе сердца
Садится на какие-то колени
Снимает через голову — на шее
Что у неё, качаясь, там висит?
Она бежит, а человек стоит
Лежит, трамвай несётся, он стоит.
Не разрешить движением мгновенья,
 
Но с неба опускается рука
И щёлкает легонько под затылок.
Один щелчок — и жени больше нет.
Трамвай уходит. Человек уходит.
 
 
 
Среди новостроек Советского района Казани, в глубине высотного
квартала прячется неказистый частный сектор, отсечённый
несколько десятилетий назад от деревни Царицыно автомагистралью.
Здесь, среди колдобин, заполненных вековой пылью, ржавых колонок,
плюющихся горькой ледяной водой, сохнущих лоскутных одеял,
перекинутых через облупившиеся заборы и бесконечного аромата
растопленной бани, обычная прогулка горожанина превращается
в экзотическое путешествие.
Десятки улочек и переулков подсказывают каждый раз новый маршрут,
остаётся лишь послушно следовать ему, глазея по сторонам,
и изредка встречаясь взглядами с настороженными аборигенами,
для которых праздно шатающийся прохожий подобен варвару,
нарушающему девственное отчуждение от гудящего города.
Но вскоре начинается ливень и надо спешить домой.
 
* * *
Что остаётся — вот трамвай последний,
вильнув хвостом, заполз в свое депо,
а я, дурак, стою в рубашке летней,
и берегу последнее тепло?
 
Осталась ночь, которая повсюду,
остался страх, животный словно жир,
мороз остался лютый, как Малюта,
ярлык «потенциальный пассажир».
 
Прямые рельсов не пересекутся,
пусть Лобачевский вертится в гробу!
Во рту слюна, на вкус как яд цикуты,
захватывает дух: «А вдруг сглотну?»
 
Но по-сократовски не сократить мне жизни —
слюна, ведомо, и во рту слюна...
«Кручусь-верчусь», — говаривал Нижинский.
«Крутись-вертись!» — советует Луна.
 
Что ж, я верчусь, как балерун на взводе,
гоняю кровь по венам вниз и вверх,
и если существует Бог в природе,
знать, чужд его природе человек. 
 
См. также
Места силы в Самаре

Места силы в Самаре

Поэтический путеводитель, эпизод 3. Галина Ермошина о заброшенном санатории на Красной Глинке, Леонид Гольденцвайг о бывшем горнолыжном комплексе там же

Места силы в Удмуртии

Места силы в Удмуртии

Поэтический путеводитель, эпизод 2. Лариса Орехова о каменном лосе, Зина Сарсадских о лавочке во дворе, Сергей Шумихин о Михайловском соборе и бонус от Андрея Баранова

Все материалы Культпросвета