Показать меню
Дом Пашкова
Вместе с русской армией. 1914-1917

Вместе с русской армией. 1914-1917

Из военных дневников сэра Альфреда Нокса

13 октября 2014
В первые месяцы Первой мировой мало кто мог предположить, чем она завершится. Война представлялась почти веселым, пусть и опасным приключением с неизменным победным финалом. Дневник военного атташе посольства Великобритании в России Альфреда Нокса "Вместе с русской армией" - одно из ярких свидетельств тех событий. Кроме чисто профессионального взгляда на военные действия, в его книге много интереснейших психологических и бытовых подробностей из жизни русской армии. Нокс наблюдал и описывал не только фронтовые и штабные будни, но и революционные события 1917 года. В августе 1914-го он, как и многие его современники, тоже надеялся на быстрый победоносный исход этой войны. Вот как начиналось его путешествие в поезде Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к месту пребывания Ставки.

 

Сэр Альфред Уильям Фортескью Нокс

Один из радостных моментов в работе военного атташе заключается в том, что он может брать ежегодный отпуск в любое время по своему желанию при условии, что его личные планы будут совпадать с замыслами посла и Военного министерства. Начиная с 1911 г., когда я получил назначение в Петроград (в упоминаемое время — Санкт-Петербург. Имя Петроград город носил с августа 1914 г. – Ред.), я всегда отправлялся домой в июне и возвращался назад в конце июля, к моменту начала ежегодных маневров Петроградского (до начала Первой мировой войны — Петербуржский. — Ред.) военного округа.

Иностранные офицеры всегда приглашались на эти маневры в качестве гостей императора. Мы обедали и ужинали за его столом, пользовались автомобилями из его парка, его лошадьми, а по вечерам вместе с русским императором посещали местный театр. Нам довелось наблюдать множество военизированных спектаклей, но очень мало того, что действительно имело отношение к серьезной подготовке к современной войне.

В июне 1914 г. по настоянию посла мне пришлось отложить свой отпуск до конца месяца, так как я должен был присутствовать во время официального визита эскадры наших линейных крейсеров в российские воды. В конце июня мне все-таки удалось уехать, в то время как посол остался без отпуска до самого января 1918 г.

В купленной по дороге домой в Берлине немецкой газете я прочитал об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены. Тем не менее я не счел это причиной для неминуемого начала войны. Новость об ультиматуме Сербии со стороны Австро-Венгрии была более тревожной, но ее я прочитал уже будучи в Ольстере, где все мы тогда были слишком озабочены думами о своем собственном политическом будущем, чтобы глубоко вникать в дела о возможном осложнении обстановки в Европе. Разумеется, все сознавали, что положение было критическим, но такое уже случалось и в 1908, и в 1912 гг., и ничего страшного тогда не произошло. Как 9/10 офицеров, я в течение 18 лет верил в то, что угроза со стороны Германии была реальностью. Но, поскольку все эти годы Всемогущий не давал воплотиться этим мыслям во что-то реальное, постепенно мы все начали надеяться на то, что, поскольку само время доказало то, что мы находились во власти заблуждений, то и Германия, скорее всего, воздержится от того, чтобы бросаться в крайности.

Во время завтрака в понедельник 27 июля я получил телеграмму из Военного министерства, где говорилось, что посол хотел бы, чтобы я немедленно возвратился к месту службы. Доиграв заранее назначенную партию в гольф, я тем же вечером отбыл из Белфаста. Со мной на пароходе ехал офицер-подводник, которому, как и мне, было приказано вернуться на службу. Как и я, он был родом из Ольстера, и мы с земляком проговорили допоздна больше о делах в Ольстере, чем о положении в Европе. На следующий день на вокзале в Юстоне я попрощался с беднягой Джонни Гоу. Он задал мне пару вопросов о России, но и для него предметом беспокойства было то, что происходит в Ольстере.

В Военном министерстве никто не давал мне рекомендаций, как добираться до России, но я решил пойти на риск и предпринять путешествие через Германию, отменив заранее взятый билет из Гулля в Гельсингфорс. Следующим утром на вокзале Виктория кассир сообщил мне, что уже забронировал несколько билетов в Петроград. Такой путь в самом деле был наиболее удобным.

В Берлине мы прочитали в местных газетах об объявленной в России частичной мобилизации, после чего поняли, что война неизбежна. Тем не менее вежливый немец-портье помог мне отправить телеграмму на границу, чтобы подтвердить бронирование купе в поезде, который пойдет уже по русской территории.

Из окон поезда было видно, что никто не работает в полях, хотя, с другой стороны, нам пока не встречались воинские эшелоны. Большие мосты в Диршау и Мариенбурге взяли под охрану сильные патрули из солдат пехоты. Большинство из солдат все еще носило старую форму, хотя встречались и те, кого уже успели переодеть в новое фельдграу.

После того как мы благополучно пересекли русскую границу, многие русские пассажиры, которые до этого вели себя заметно подавленно, не стали скрывать своих чувств. Один из них даже воскликнул, что ему жаль, что у него не было при себе бомбы, которую он обязательно сбросил бы на мост в Диршау! Из того, что не вся охрана на мосту была одета в форму защитного цвета, он сделал оптимистичный вывод, что «эти немецкие свиньи» все-таки не настолько готовы к войне, что, как они заявляют, у последнего солдата уже пришита последняя пуговица на мундире.

В полночь в Ковно мы узнали, что в России объявили общую мобилизацию.

Восточный фронт, 1918. За спиной у адмирала Колчака - глава британской миссии Альфред Нокс

Я вернулся в Петроград утром в пятницу 31 июля. В шесть часов вечера следующего дня, в субботу 1 августа, Германия объявила России войну.

Мобилизация проходила довольно гладко, и количество призванных мужчин, при сравнении с частичной мобилизацией в 1904 г., стало вызывать общее изумление.

Общественный настрой, как казалось, был прекрасным. Все винные магазины закрыли, пьяных не было вообще — яркий контраст по сравнению со сценами 1904 г. Здесь и там шли резервисты, которых провожали жены и матери с детьми, пытавшиеся оттянуть час разлуки. Иногда я наблюдал душераздирающие сцены, но в основном женщины плакали молча, истерик не было. Мужчины обычно были сдержанны и молчаливы, только партии новобранцев приветствовали друг друга при встрече.

Война встретила необычно горячую поддержку представителей среднего класса, и даже забастовщики, которых, как считали в России, нанимали за немецкие деньги, сразу же после объявления мобилизации вернулись к работе. В варшавских газетах поляков призывали выступить на защиту славянства. Около четверти миллиона людей с непокрытой головой собрались на Дворцовой площади перед святыми иконами в момент, когда император давал клятву, повторяя слова Александра I, что он не заключит мира до тех пор, пока хоть один враг останется на Русской земле. Толпа патриотично настроенных людей всю ночь выкрикивала приветственные лозунги перед зданиями британского и французского посольств и перед сербским представительством. Люди считали само собой разумеющимся, что англичане должны были к ним «присоединиться», и слышавшиеся на улицах и в трамваях 2 и 3 августа замечания по поводу раздумий нашего правительства были весьма неприятны на слух. Мало кто сомневался, что, если бы Великобритания объявила о своем нейтралитете, толпа просто взяла бы посольство штурмом, как это произошло с посольством Германии.

Некоторым из нас, тем, кто остался в России, довелось через три с половиной года увидеть день, когда наше посольство оказалось в еще большей опасности со стороны непредсказуемой толпы. Тогда, озабоченные русской смутой, мы решили дождаться дальнейшего решения событий.

Но в те прекрасные августовские дни 1914 г. наша популярность взлетела до небес, когда пришла новость, что британское правительство решило принять вызов и присоединиться к всеобщей великой авантюре. В то утро, когда была получена телеграмма об этом, посол вызвал к себе меня вместе с военно-морским атташе Гренфеллем.

Мы все вместе отправились на службу во французскую церковь, где уже находились представители всех союзников и где кюре обратился к Богу с мольбой позаботиться о душах тех, кто уже сейчас отдает свои жизни за свою страну, и защитить цивилизацию от Германии, «которая привыкла унижать тех, кого завоевывала». Следующие несколько дней пронеслись стремительно. Я оставлял свой офис на капитана Джеймса Блэра из полка горцев Гордона и готовился покинуть Петроград на поезде великого князя Николая Николаевича, назначенного главнокомандующим. Блэру предстояло стать моим помощником в России на все время войны. Он показал себя отличным другом и верным помощником. Было большой удачей найти такого знающего, энергичного и острого на язык офицера, которого можно было оставить в России в момент начала войны.

Вскоре пришла информация, что из Англии в русскую армию в качестве атташе направляют сэра Джона Ханбери-Вильямса. Поскольку этот человек был гораздо старше меня в чине, мне, естественно, пришлось уступить ему свой пост при Генеральном штабе. Однако посол принял решение, что, не дожидаясь его прибытия, я должен покинуть Петроград в качестве британского представителя при поезде великого князя вместе с военными атташе Франции и Сербии, генералом маркизом де Ля-Гишем и полковником Леонкевичем, замену которых их правительства не сочли необходимой.

Несмотря на то что я находился в России дольше, Ля-Гиш как представитель союзника страны до войны имел там более прочные позиции. Он прекрасно знал немецкую и австро-венгерскую армии, поскольку перед прибытием в Петроград ему довелось служить военным атташе в обоих государствах. Он был прекрасным коллегой и настоящим джентльменом, и мы всегда старались помогать друг другу в совместной работе.

Прогноз российского Генерального штаба относительно планов противника оказался довольно точен. Предполагалось, что, имея на Восточном фронте всего пять корпусов первой линии и несколько дивизий резерва, немцы будут вынуждены ограничиться здесь обороной до тех пор, пока не будет решен вопрос на Западном театре и оттуда не прибудут дополнительные войска. Согласно расчетам генштабистов, австрийцы на фронте против России будут иметь примерно десять корпусов первой линии, сведенных в три армии, и их сосредоточение завершится примерно 21 августа по рубежу Тарнополь—Лемберг—Ярослав. Отсюда они, скорее всего, будут наступать в северо-восточном направлении.

Приграничные рейды первых дней не имели особого значения. Русская кавалерия вторглась на небольшую глубину в Восточную Пруссию западнее Эйдкунена и севернее Бялы. Кавалеристы перерезали железнодорожный путь между Сольдау и Нейденбургом. Немецкая пехота в это время оккупировала Влоцлавск, Калиш и Бендин в Юго-Западной Польше.

Нам сообщили, что мы должны прибыть к поезду великого князя в Петергоф до полуночи 13-го числа, поэтому в 9.10 мне пришлось выехать из Петрограда. Я взял с собой своего гражданского слугу Максима, который находился при мне больше трех лет, а до этого состоял при двух моих предшественниках на посту военного атташе. На вокзале ко мне присоединился выделенный Генеральным штабом ординарец по имени Иван Грибков, в гражданской жизни дамский угодник, который оставался со мной до самого отъезда из России, показав себя за это время отличным помощником и другом.

Со мной в поезде ехали Ля-Гиш и Леонкевич. Там же в поезде мы встретили начальника немецкого отдела Генерального штаба полковника Скалона и начальника австрийского отдела полковника Самойло. До войны они были близкими друзьями. Скалон, немец по происхождению, родом из Прибалтики. Он был немногословным человеком. В 1917 г. он предпочел застрелиться, чтобы не участвовать в большевистском предательстве в Брест-Литовске. Самойло был небольшого роста русским, с громким голосом и отличным чувством юмора. До войны, по мнению коллег, Самойло придерживался самых реакционных во всем Генеральном штабе политических убеждений.

В Петергофе собирались офицеры штаба великого князя Николая. Мы увидели здесь начальника Генерального штаба генерала Янушкевича Н.Н., а также генерал-квартирмейстера генерала Данилова Ю.Н.

Янушкевич никогда не служил «в поле». Еще в молодом возрасте он поступил на службу в секретариат Военного министерства, куда и вернулся после окончания учебы в академии. Недолгое время он командовал ротой, но никогда не имел дела с батальоном.

Говорили, что он привлек внимание императора, когда, будучи молодым капитаном, нес караульную службу во дворце. То, что его выбрали на пост начальника академии в 1913 г., и дальнейшее повышение до должности начальника Генерального штаба после того, как весной 1914 г. Жилинский Я.Г. был назначен губернатором Варшавы, вызвало всеобщее удивление. Он был похож скорее на придворного, чем на солдата. Но, поскольку в мирное время этот человек занимал должность начальника Генерального штаба, то, согласно плану мобилизации, он возглавил это ведомство и во время войны.

На платформе у вокзала Барановичи-Полесские. Слева - поезд Верховного Главнокомандующего

Данилов имел прозвище Черный, которое позволяло отличать его от целого сонма однофамильцев. Это был самый трудолюбивый человек и самый блестящий ум во всем штабе. За многие годы службы в высших эшелонах Генерального штаба он проделал исследование стратегии войны на западной границе. Это был строгий молчаливый человек, требовательный ревнитель дисциплины и придирчивый как начальник. За время войны мне довелось выслушать от русских офицеров целый поток жалоб за его «узкий кругозор стратега», но никто так и не смог назвать человека, который мог бы выполнить его работу лучше.

Проводить своих мужей прибыло много женщин. Мадам Данилова совершила путешествие из Винницы, путь до которой даже в мирное время занимал сутки, а сейчас превратился в пятидневное скитание. Приехала попрощаться с мужем и мадам Самойло. Графиня Менгден помогала своему супругу, одному из адъютантов великого князя, справиться с громоздким «поясом Сэма Брауна». Здесь же был и начальник штаба Петроградского военного округа генерал Гулевич А.А., а также заслуженный старый солдат генерал Фан-дер-Флит, участвовавший еще в боях за Ташкент в 1868 г., который принял должность командующего округом, которую в мирное время занимал сам великий князь. Нас представили великому князю Петру, сопровождавшему брата, к которому он был очень привязан. Поезд отошел от вокзала ровно в полночь.

Пятница, 14 августа 1914 г. Поезд великого князя

Как оказалось, я проснулся уже на Витебском рубеже в районе станции Дно. Поезд идет очень медленно, и за весь день мы обогнали только еще один состав с офицерами Генерального штаба, отобранными для службы в Ставке, который вышел из Санкт-Петербурга вчера за несколько часов до нас.

За обедом великий князь Петр сидел за маленьким столиком вместе с маркизом Ля-Гишем по правую руку, сербским атташе — по левую и мной — напротив. С другой стороны вагона к нам часто обращался великий князь Николай. Со мной он разговаривал о спорте и, как говорил, собирался после войны отправиться в Англию на охоту. Он поведал мне, что является горячим поклонником сэра Монтегю Джерарда и сэра Йэна Хамильтона. После обеда он забрал к себе для обсуждения военных вопросов Ля-Гиша, Янушкевича и Данилова.

В семь часов вечера за мной пришел один из его адъютантов князь Кочубей В.С., который должен был проводить меня к великому князю. Тот передал мне, что я должен захватить с собой свою трубку, и объяснил, что после разговора мы сразу же отправимся на обед, и великий князь надеялся, что после обеда у меня будет время выкурить трубку.

Великий князь поделился со мной, что ненавидит немцев, что им никогда нельзя доверять, что эта война была нам навязана и что мы должны сокрушить Германию раз и навсегда, чтобы другие народы могли жить в мире. Германская империя должна прекратить свое существование; ее следует разделить на несколько государств, каждое из которых должно будет довольствоваться собственным небольшим двором.

Далее он говорил о легковерии и тупости немцев. Еще за день до объявления войны одна русская дама отправилась на встречу с женой немецкого посла графиней Пурталес и увидела, что та уже пакует свои вещи. Графиня Пурталес заявила, что точно знает, будто бы на следующий день после объявления войны Зимний дворец и Эрмитаж толпа сровняет с землей. Но, напротив, со всех концов страны поступали известия о популярности в народе этой войны, что резко контрастировало с обстановкой после начала войны с Японией.

Великий князь заявил, что он не дипломат и всегда прямо высказывает что думает. Он надеялся, что мы станем добрыми друзьями. Когда главнокомандующий говорил о слухах, которые ходили о зверствах немцев в Ченстохове и Калише, он вышел из себя и отчаянно жестикулировал. Это честный и проницательный человек, несомненно обладающий сильным характером.

Император Николай II, министр двора граф В.Б. Фредерикс и великий князь Николай Николаевич в Ставке. Сентябрь 1914

Перед тем как мы отправились на обед, я, набравшись смелости, рассказал великому князю, как меня пугает то, что после прибытия генерала Ханбери-Вильямса меня отправят обратно в Санкт-Петербург. Он ответил, что прекрасно понимает, что я, как говорят русские, не желаю «сидеть сложа руки», но он не может позволить себе иметь при своей Ставке сразу двух британских офицеров. Я ответил, что, напротив, готов отправиться в войска, и тогда великий князь попросил обратиться к нему, когда придет время, и пообещал, что поможет мне отправиться туда, куда я пожелаю. Это стало радостной вестью, как раз то, что мне и было нужно.

Я спросил Максима, не желает ли он отправиться на фронт. Тот ответил, что если там опасно, то он предпочтет лучше вернуться в столицу, чем быть убитым. Он услышал от князя Голицына, одного из адъютантов, что сейчас местом нашего назначения является город Барановичи.

Суббота, 15 августа 1914 г. Поезд великого князя

По распоряжению великого князя, чтобы не вызвать неразберихи на дороге, наш поезд движется по обычному расписанию для воинских эшелонов. В результате нам потребовалось 57 часов, чтобы покрыть расстояние, на которое обычный экспресс затрачивает 25. Контраст с движением по железной дороге в 1904 г., когда многочисленные «спецпоезда» создавали значительные помехи для войсковых эшелонов, шедших на Дальний Восток, был разительным. Ночью мы вышли на ветку Бологое - Седлец. Днем мимо проезжало большое количество пустых поездов. Они следовали неравномерно; при этом интервалы между ними иногда были менее 20 минут. Мы обогнали пять поездов, следовавших на запад, груженных в основном транспортной техникой. В одном из поездов находился батальон ополченцев в гражданской одежде с крестами на шапках спереди. Наш поезд движется со скоростью всего 18 верст в час, и это не считая долгих и частых остановок (например, только в Лиде мы простояли пять часов).

Пища в поезде хорошо приготовленная, но простая. Мы обедаем в 12.30, обед состоит из трех блюд. Время ужина — 19.30: суп, основное блюдо на выбор и десерт, кроме того — рюмка водки, кларета или мадеры, а также рюмка коньяка с кофе. Великий князь беседовал с Янушкевичем до 10 часов вечера, но предупредил, что те, у кого есть работа, могут не дожидаться, пока встреча окончится. Генерал Данилов, Скалон и Самойло сразу же вышли.

Мы прибыли в Барановичи в 9 часов утра в воскресенье, 16-го числа. На платформе нас встречали генерал Жилинский, которого назначили главнокомандующим войсками Северо-Западного фронта, великий князь Кирилл, который вместе со своими морскими офицерами вошел в состав Ставки, а также несколько представителей МИДа. Один из них по фамилии Муравьев, с которым позже я познакомился довольно близко, заметил, обращаясь к Кочубею: «Нам придется подождать и увидеть собственными глазами, действительно ли эта война будет так хороша».

Генерал Жилинский, как и военный министр Сухомлинов В.А., начинал службу в гвардейском кавалерийском полку. К началу Русско-японской войны он служил при штабе наместника Алексеева Е.И., позже командовал кавалерийской дивизией в Польше, а в 1910 г. был назначен на должность начальника Генерального штаба. На этом посту он принимал участие в последних военных реформах в России. Весной 1914 г. он сменил генерала Скалона Г.А. на посту губернатора Варшавы. Это был типичный чиновник-сухарь, чрезвычайно непопулярный в любых кругах.

В мирное время в Барановичах размещались штабы трех железнодорожных батальонов. Наш поезд перевели на запасный путь, где он остановился посреди живописного леса. Весь личный состав жил и питался в поездах, но дом командира железнодорожной бригады был переоборудован во что-то вроде канцелярии для службы генерал-квартирмейстера. Эта структура, включавшая в себя оперативный, разведывательный и общий отделы, состояла из примерно двадцати офицеров Генерального штаба.

Неподалеку разместилось управление связи под командованием генерал-майора, в подчинении которого было всего один или два офицера.

Поезд Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича в Ставке в Барановичах

Сюда почти не доходили новости, и у нас было мало занятий. Ля-Гиш, пребывая в отчаянии, повторял, что после почти 38 лет службы и долгого ожидания реванша для своей страны ему трудно смириться с нахождением там, куда не доходит ни звука с фронта. И действительно, трудно было назвать что-то менее напоминавшее о войне, чем та обстановка, в которой мы здесь оказались. Мы находились в дивном лесу, все вокруг дышало миром и спокойствием. Нас удивляла одновременно и практичность русских, которые выбрали для своей Ставки такое живописное место, где они приступили к работе в обстановке полного спокойствия и при отсутствии какой бы то ни было суеты.

Тем не менее нам более чем хватило двух дней прогулок по хвойному лесу, и все мы были рады, когда в полночь 18-го числа поезд великого князя отправился дальше. Планировалось посетить ставку Юго-Западного фронта в Ровно. (...)

Вторник, 18 августа 1914 г. Поезд находится в районе Ровно

Мы выехали из Барановичей вскоре после полуночи и направились на юг, в сторону Ровно, куда поезд прибыл в 9.00. Командующий армиями Юго-Западного фронта генерал Иванов и начальник его штаба генерал Алексеев встретили великого князя и уединились с ним на два с половиной часа. Все это время мы прогуливались туда-сюда по платформе или просто стояли. В 11.30 поезд великого князя отправился обратно в Барановичи, а Ля-Гиш, Леонкевич и я, а также полковник Ассанович из Генерального штаба в качестве нашего надзирателя остались. Великий князь Петр вручил мне перед отходом поезда большую фляжку бренди, наказав вернуть ее обратно пустой. Эта забота была особенно трогательной, но я не смог оценить ее по достоинству до тех пор, пока в час дня мы не сели обедать с генералом Ивановым на вокзале. Мне уже приходилось встречаться с ним в Киеве полтора года назад. Он относится к типично русскому типу генерала, любимого своими подчиненными, с которыми он проводит долгие беседы. Это был скромный человек с простыми манерами, полная противоположность генералу Жилинскому. С генералом Алексеевым мне прежде встречаться не приходилось. Ему удалось сделать себе карьеру с самых низов исключительно благодаря личным заслугам. Генерал был преподавателем в Академии Генерального штаба и пользовался большим авторитетом военного ученого.

Нам подали типично русский обед со щами, кашей и т.д. Иванов запретил употребление спиртных напитков у себя за столом вплоть до окончания войны. Мне было интересно наблюдать за тем, как сидевшие напротив князья Долгорукий и Куракин цедят какой-то сладкий лимонад. Слева от меня сидел князь Барятинский, который десять лет прослужил в 4-м полку гвардейской стрелковой бригады, прежде чем его перевели в штаб к Иванову.

Я разговаривал с Ивановым по-русски, но он сам обращался к Ля-Гишу, сидевшему с другого края стола, на французском. Помимо множества тостов, он провозгласил здравицу в нашу честь и расцеловал по очереди всех троих. После обеда мы вернулись в вагон первого класса, куда нас всех троих определили, и почти сразу же там появился генерал. Он сел на мою полку и написал в трех экземплярах приветствие «от главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта армиям стран-союзниц». Перед уходом он снова расцеловался со всеми нами, а мне перед уходом, кроме того, вручил свою фотографию. Иванов обладал острым умом и прекрасной памятью. Он подробно рассказал нам о том, что происходило на участке его фронта, а также на участке перед ним по другую сторону границы, перечислив каждую из развернутых там австрийских кавалерийских дивизий. Пока русские одерживали верх во всех схватках с австро-венгерскими войсками. Как пояснил Иванов, противниками до этого были лишь части ландвера, но первые успехи воодушевляюще подействовали на моральный дух русских солдат. Четыре дня штаб генерала располагался в Бердичеве, а следующие десять дней он планировал провести в Ровно.

Мы поговорили с худым малым, ростом более шести футов из 4-го дивизиона тяжелой артиллерии, резервистом из Киева, отслужившим срочную службу еще в 1907 г. Он пожаловался на судьбу, рассказав нам, что ему пришлось оставить жену и пятерых детей. Мы говорили ему, что он вернется домой невредимым, но солдат только покачал головой и проговорил: «Как говорится, на войну ведет широкая дорога, и только узкая тропинка ведет обратно домой».

Ровно является типичным русским прифронтовым городом. На улицах толпами бродят евреи, которые долго и пристально разглядывают иностранцев.

Как оказалось, у генерала Иванова многочисленный штаб. По словам одного из его подчиненных, всего в нем служит 56 офицеров, но только восемь из них относятся к его личному штабу.

Мы увидели тыловую колонну с зерном и сеном для XXI корпуса — деревенские телеги, запряженные низкорослыми лошадьми. Они стояли несколько часов в ожидании приказа на выдвижение. Несомненно, терпение русских людей является бесценной чертой! Войсковые эшелоны, как нам показалось, делали на станции излишне долгие остановки, но скопления поездов не наблюдалось.

На участке границы между Волочиском и Сокалем до Равы Русской было развернуто семь или восемь австрийских кавалерийских дивизий, позади которых в треугольнике Лемберг—Тарнополь—Броды стояли X и XX армейские корпуса, прикрывавшие основную группировку войск противника с тыла.

Публикуется с любезного разрешения издательства

Альфред Нокс. Вместе с русской армией. Дневник атташе. 1914-1917
М.: Центрполиграф, 2014
См. также
Все материалы Культпросвета