Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2014 году: Владимир Шаров
Ван Гоголь. Олег Шупляк. Бережаны, Украина. 2014

Русская литература в 2014 году: Владимир Шаров

Гоголь как бесконечный тупик

17 октября 2014 Игорь Зотов

Владимир Шаров. Возвращение в Египет. Роман в письмах. АСТ. 2013

В самом разгаре читательское голосование по короткому списку премии "Большая книга", и мы продолжаем знакомиться с номинантами. О книгах Ксении Букши, Захара Прилепина, Владимира Сорокина и Алексея Макушинского я уже рассказывал, сегодня очередь москвича, историка Владимира Шарова, автора романов «Старая девочка», «Репетиции», «До и во время»,  «Будьте как дети», "Воскрешение Лазаря", сборника эссе "Искушение революцией".

Гоголь, как известно, не был женат и не оставил наследников по прямой линии. Не завершил он и главного труда - "Мертвые души", сжег вторую часть, не написал третью. Казалось бы, за полтораста лет можно было привыкнуть к этому факту. И привыкли бы, если бы не одно обстоятельство: сразу после драматического акта сожжения пошел гулять по умам вполне конспирологический миф, будто классик уничтожил вместе со второй частью некий описанный в ней рецепт спасения России. С тех пор этот миф со всех сторон густо оброс спекуляциями, он по-прежнему жив, по-прежнему могуч, и, вспоминая Гоголя, мало кто откажет себе в удовольствии порассуждать о том, куда несется Русь и где она, наконец, остановится.

 

Гоголевский миф исследует и Владимир Шаров в своем новом романе "Возвращение в Египет". А равно и другой миф - библейский Исход. Моисей вывел евреев из Египта и привел их к земле обетованной, но сам умер, так и не увидав ее. Что это значит? В самом ли деле нашли евреи свою землю, и шире - нашли ли люди Землю Обетованную? Или ищут до сих пор? И не лучше ли просто взять да и вернуться в Египет?

В книге эти два главных мифа плюс еще несколько обсуждают в письмах друг к другу многочисленные потомки Гоголя. Кто такой Чичиков? Или, кто такой Ленин?  Или, какая связь между Ходынским полем (где во время торжеств по случаю коронации Николая II в давке погибли тысячи людей) и Трубной площадью (тоже смертельная давка, но по другому поводу - похороны Сталина)?

Итак, в экспозиции романа полтора десятка Гоголей, живущих уже в ХХ веке, свято верят в то, что завершить труд великого предка должен полный тезка классика - Николай Васильевич Гоголь-второй. И тогда откроется миру Великая тайна России (Кащеева Смерть, Святой Грааль, Шамбала...):

Милый племянник, твое намерение дописать вторую и написать третью часть «Мертвых душ» радостно приветствую. Слог у тебя есть, а действительность — та просто взывает об этом. Оставь страхи, что работа не ко времени, вряд ли будет кому интересна. Гоголь не закончил «Мертвые души» единственно потому, что до второй и третьей части поэмы не дожил, а фантомы есть фантомы, класть их на бумагу он не умел. Сейчас же Бог снова сделал страну точь-в-точь, какой она была при Николае Васильевиче. Помещики нового призыва — председатели колхозов из двадцатипятитысячников, крестьяне опять на месячине перебиваются с мякины на лебеду, на трудодень не выходит и стакана зерна. Но отличия тоже имеются. Ныне мечты есть истинная реальность, только в них и живем. Прошлый век ничего подобного не знал. В общем, если сегодня народ чего-то ждет, то именно вторую и третью часть «Мертвых душ». Так что дерзай!

Владимир Александрович Шаров

Новый Гоголь, агроном по образованию, берется за дело, набрасывает план поэмы, прочерчивает жизненный путь ее главного героя Чичикова, который в конце концов становится пастырем и намеревается вывести русский народ из "египетского плена". Мощнейший двигатель гоголевского мифа, и вправду кажется, вот-вот превратит роман в нечто подобное "Мертвым душам".

В одном из интервью Шаров признается, что не знает, о чем он пишет, и узнаёт это только в процессе написания. Признается, что пишет только для себя, что писание  для него - это некий физиологический акт, без которого он не может ничего познать. Это не поза. Именно так и работают многие писатели, художественная правда рождается у них в процессе творчества. Шаров говорит также, что не понимает и практически не читает философских книг, а читает только воспоминания, причем воспоминания людей простых, не статусных, ибо только оттуда и можно почерпнуть "зернышки правды" о том, что такое история.

И действительно, его проза не отягощена философскими аллюзиями, напротив, все что требуется от читателя, это хрестоматийные представления о "Мертвых душах", о библейском Исходе, да еще о русской истории на уровне школьной программы.

Дмитрий Плеханов. Бегство в Египет. Фреска. Софийский собор в Вологде. 1686-1688

К тому же это ритмичная проза. Жизнь Гоголя-второго - дается не в линейном развитии, а с постоянными забеганиями вперед и отступлениями. Сначала автор "цитирует" длинное письмо одного из Гоголей, а потом остальные скопом начинают его обсуждать и комментировать. Затем снова длинное, "установочное" послание, и снова вал комментариев. Собственно, в комментариях и весь смысл, они разворачивают событие всякими сторонами, знай выбирай на вкус.

Загвоздка в том, что выбрать-то невозможно! Просто потому что глаза разбегаются. "Возвращение в Египет" очень скоро становится похожим на знаменитый "Бесконечный тупик" Дмитрия Галковского, в котором чуть не каждое слово в основном тексте рождает комментарий, каждое слово которого, в свою очередь, рождает новый комментарий... И так далее, и так далее - комментарии ветвятся, окончательно скрывая в своей кроне искомую истину.

Можно, конечно, подивиться удачному сюжетному ходу или яркому образу, - к примеру, чудесному обращению Чичикова, его дружбе сперва с Плехановым, а затем и с Алексеем Карамазовым! Или вот такому пассажу:

Без властной вертикали России трудно. Она — ее нутряной каркас, ее ребра жесткости, но фундамент, на котором страна стоит, другой. Как волчок, ее держит круговое вращение. Согласен, что в идеале чекист исповедуется священнику, который, закольцовывая конструкцию, в свою очередь его сексот. Прочность, на равных — герметичность такой фигуры, выше всяких похвал.

Подобных рассуждений у Шарова множество. И за этой массой сложно различить суть самого романа: он искрится словно поток, падающий в пропасть. Водопад дробится на миллионы пусть сияющих, но бесконечно малых брызг. А в результате, затрудняется главное в художественном произведении - читательское сопереживание, интеллектуальное или эмоциональное.

См. также
Все материалы Культпросвета