Показать меню
Ландшафт
Пусть я кого-нибудь люблю
Портрет М.Ю.Лермонтова в детском возрасте.1822

Пусть я кого-нибудь люблю

Как мы ездили в Тарханы к Лермонтову, о дороге между Софией и Александрией, о неживом бобре и "кротовых норах"

7 ноября 2014 Владимир Липилин

За две недели до поездки я праздно шатался по среднерусским лугам в туманах теплых, банных, почти парных. Вдруг с бугра картина: в долине, где одна-единственная ветла, стали друг напротив друга, шагах в десяти, двое в черных плащах. Я достал камеру, щелкнул, но пока шел к ним, пока форсировал речку в камышах, фигуры исчезли.

Вечером рылся в старых журналах, из одного спланировал листок, а там пошаговая, с рисунками инструкция: как стреляться на дуэли.

К чему бы это? – мог подумать я. Но не подумал.

Двести лет со дня его рождения общество отметило без оголтелого надрыва. Обошлось без вертолетов с воздушными шариками, барражирующих  в условленный день над местами, связанными с поэтом. Работники музеев выдохнули, поскольку отлично помнят, как всякая весомая лермонтовская дата обращается для страны печальной вехой.

В школьном возрасте я бывал там, где Лермонтов провел половину своей мгновенной жизни, запомнил ошарашивающие рисунки его и картины. И парадный мундир, маленький, тщедушный, прямо детский.

Фото Владимира Липилина

Захотелось еще раз попасть туда. Прожить день и ничего специально не записывать – как идет, так идет.

Я сел с товарищем в машину и поехал в Пензенскую область, село Тарханы, ныне Лермонтово. Виссарион Григорьевич Белинский родился всего в двадцати километрах от Тархан, в местечке Чембар одноименного уезда. Село Лермонтово ныне административно подчиняется как раз Белинскому району. Севернее, в городе Наровчат родился Александр Иванович Куприн. В Нижнеломовском уезде появился на свет Аристарх Лентулов. В самой Пензе – Всеволод Мейерхольд. Сюда же прибавим поэтов Александра Полежаева и Николая Огарева, что примерным семьянином поселился в родовом имении в Инсарском уезде Пензенской губернии через пять лет после гибели Лермонтова.

Деревни, попадающиеся на пути, кажутся оставленными, пустыми. Пейзаж, как поблекшая клеенка на столе, скользкий и тревожный. Обочины будто облезлыми грачиными перьями утыканы редким березняком.

В населенном пункте с названием Александрия останавливаемся у колодца пополнить запас воды в десятилитровом термосе. С собой, на всякий случай, и походная плитка, и турка для кофе.

На столбушке покоцанная эмалированная кружка. Я черпаю из ведра воду с осиновыми листьями, зубы ломит.

- Мальчишки, - выходит из калитки хозяин колодца. – Немедленно прекратите.

- В смысле?

- Этим бошку не обманешь, - кивает он на кружку.

По блестящим глазам, по горлышку бутылки, выглядывающей из кармана тайно, понятно, что он уже принял. Что суббота. Что сейчас у него то состояние, какое было, пожалуй, только в детстве. И что хочется обнять, задушить в объятьях и всю эту деревню, и нас, и зараз круглую непутевую планету.

- Бобра показать?

- Какого?

- Да уж неживого. Дачники все дворы скупили, буржуи, понаставят капканов, а после: Иван Алексеич, проверь. Сами-то в Москвах, а бобер, между прочим, в красную книгу занесен. Тут у реки волка видали, я и взял косу, девятку. Ружья-то нет. Иду с косой, как дурак, снег порхает, собрал капканы, в один попался бобер - кило на 15, небольшой, а еле допер. Звоню тому, чьи капканы: куда, мол, бобра девать? Отнеси, говорят, своим охотникам деревенским, а те предложили, чтоб он этого бобра далеко себе засунул. Ну, надоело мне с ним валандаться. Притащил в дом к москвичу и в сенях эту, как ее… инсталляцию. Глянь-ка, - он открыл дверь в сени. На ворсистой веревке, в петле, висел бобер. Под ним на боку валялась табуретка.

- Юмор такой?

Он хлебнул из горлышка, что для благостного опьянения было уже, пожалуй, лишним.

- Не подумайте чего, плотник я, краснодеревщик. В соседней деревне, в Софии. По дубу работаю, а с дубом мало кто умеет ладить. Читаю. Лермонтова читал, из нынешних - Минаева. «Телки», слыхали? А в чем отличие, знаете?

В диалоге он совсем не нуждался, в голове его уже развертывалась окончательная, на спирту, ясность.

- Нету сейчас в человеческой душе, как бы это объяснить? Ну того, что, как мама. Чего продавать нельзя. А продал – не живи.

Мы наполнили десятилитровую канистру. Открестились от угощенья.

- Ну хоть на обратном пути заезжайте, баню истоплю.

Мы уверенно наврали, что заедем. Но и он, кажется, уже не очень этого хотел.

Крыша машины гудит и воет, как капсула аппарата, вошедшего в плотные слои атмосферы. Под бешеный снег и ветер съезжаем на Тарханы. Поворот с тамбовской трассы отмечен столбом с барельефом: Лермонтов из-под картуза смотрит в поле.

 

Длинное в виде подковы желтое административное здание называется «Центр приема посетителей». Здесь можно купить билетов пачку на разные экскурсии, здесь же залы с услугами на все вкусы: выставки, мастер-классы по изготовлению кукол, свадьбы по старинным тарханским обычаям.

 

 

Государственный Лермонтовский музей-заповедник живет сегодня с нехилым хозяйственным размахом. Пчелы дают за лето более тонны правильного меда. В садах снимают урожаи яблок, вишни, сливы, малины. Не жалуются на отсутствие рыбы в прудах. Есть конюшня, фаэтоны для туристов. В теплице более двадцати сортов редких цветов.

 

 

Неподалеку машет крыльями последний действующий ветряк в России. Он сильно младше Лермонтова и привезен из Дубенского района в Мордовии. Соответственно, машет он не просто так. В доме мельника продаются сувенирные мешочки с мукой. Дирекцию музея заботит натуральность - чтобы все было как тогда, живая усадьба. Говорят, в 90-е, когда исчезло госфинансирование, работники усадьбы выращивали поросят, чтоб как-то сводить концы с концами.

 

 

История Тархан известна с 1701 года. Двадцать шесть чембарских помещиков написали царю челобитную с просьбой выделить им во владения местные «порозжия», то бишь порожние земли. Петр не возражал. Основателем села станет отставной поручик Преображенского полка, князь Яков Долгоруков, деревня получит фамильный топоним. Затем она будет Никольской - по престолу сельской церкви святителя Николая Чудотворца, а в конце 18 века возникнет в документах как Тарханы. Так прозывались крестьяне по барыжному их промыслу: скупали по округе ходовой товар, шкуры, сало, мед, воск и сбывали его на ярмарках - тарханили.

Чета богатых пензенских помещиков Михаил Васильевич и Елизавета Алексеевна Арсеньевы поселятся в усадьбе в 1794 году. Но сначала заново отстроят ее после пожара. На берегу пруда встанет одноэтажный особняк в тридцать комнат. Ландшафтные мастера спланируют сады, хозяйственные постройки, липовые аллеи, беседки, мостки. Михаил Васильевич скончается здесь в 1810 году, в возрасте 42 лет.

 

 

Весной 1815 в усадьбу пожалуют из Москвы дочь Арсеньевой Мария Михайловна, зять Юрий Петрович Лермонтов и полугодовалый внук, Мишель. В зале барского дома портрет Лермонтова в детстве: маленький мальчик, похожий на девочку, смотрит в упор на художника. В руке грифель, рисовать Лермонтов выучился раньше, чем говорить. Отец пересказывал ему семейную родословную по Вальтеру Скотту: в далекой и древней Шотландии жил-был бард, Томас Лермонт. Он складывал песни на собственные стихи, первым записал легенду о Тристане и Изольде, был желанным в замках и на площадях, и никто никогда не увидел его могилы, а значит, Лермонт не умер, но ушел в Страну эльфов. В другой раз Юрий Петрович рассказывал о родстве с Байроном, на что бабушка Арсеньева только громко кашляла из своего кабинета.

 

В шестнадцать Лермонтов написал: Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие…

Может быть, и не существовало такой песни. Может быть, мать, зная, что умирает, придумала ее для сына, и слова ее утопали в сердце, как головешки костра в снегу. В 1831 году Лермонтов запишет черновик стихотворения «Пусть я кого-нибудь люблю…»

Я сын страданья. Мой отец
Не знал покоя по конец;
В слезах угасла мать моя;
От них остался только я,
Ненужный член в пиру людском,
Младая ветвь на пне сухом;
В ней соку нет, хоть зелена,
Дочь смерти, - смерть ей суждена.

После смерти дочери в 21 год Арсеньева отдаст барский дом на слом, выстроит на его месте часовню Марии Египетской. Отца изгонят из имения. Бабушка составит знаменитое завещание, по которому внук останется с ней, и вся ее привязанность и строгость обрушатся на маленького Мишеля.

 

 

В усадьбу часто приезжают  соседи Шан-Гиреи - родственники Арсеньевой. От их имения Апалиха - в трех километрах от Тархан - сохранился лишь дивный парк с прудами.

Будут приглашать и спецдетей, чтобы играть с маленьким барином. Оружие у потешного войска деревянное, почти настоящее. Во рву за теплицей командует француз Капе, некогда пленный сержант Наполеоновской армии, а теперь гувернер. Условившись с взрослыми поддаться, перед Лермонтовым выскочит из укрытия противный толстый мальчик, который и старше, и задиристее, и, глумясь, надувает лягушек соломинкой у речки. Капе истошно крикнет:

- Michelle , tirer! Стреляй, стреляй.

Лермонтов выпрямится, бросит деревянную винтовку и скажет роковую фразу:

- Я в этого дурака стрелять не буду.

 

Мы идем по усадьбе, слушаем экскурсовода. В лощине установлена эстрада, ряды зеленых скамеек. Какой-то старик читает со сцены: Дубовый листок оторвался от ветки родимой… Обе мои спутницы хлопают, то ли понравилось, то ли просто холодно.

Дедовская теплица, заброшенная еще при Лермонтове, будто вросла в небольшой холм. Опавшие листья на тропе кажутся ненастоящими, кондитерскими, в сахарной пудре.

- Скажите, а это дали? - выпендривается один из школьников, театрально указывая на поле через ручей. Экскурсовод улыбается. Она тоже читала "Заповедник" Довлатова. Сотрудники здесь какие-то не вполне музейные - не классические тетеньки в очках «-8». Без восторженного заглатывания гласных, астматического придыхания и присказки "руками не трогать". Заразительно сообщают, что появилась возможность нанимать столько садовников, сколько понадобится, совсем как в те времена, когда Тарханы были домом, не музеем, и что впервые удалось вырастить цветы, какие цвели при жизни Лермонтова. Показалось, для них он до сих пор маленький и живой. Вот сооружает исполинских снеговиков, на привычных не похожих, и у каждого по сто рук. Вот раскачивает дворовых на качелях, девицы визжат. Рубится с бабушкой в карты.
 
Фото Владимира Липилина

А потом уйдет на тот вон бугор, за теплицу, час и два глядеть на плывущие мимо низкие тучи, вдруг заплакать.

- Чо ж, сирота. Мамку, чай, вспомнил, - просипит один конюх другому.

Как часто силой мысли в краткий час
Я жил века и жизнию иной,
И о земле позабывал. Не раз,
Встревоженный печальною мечтой,
Я плакал; но все образы мои,
Предметы мнимой злобы иль любви,
Не походили на существ земных...

Очень редко, конечно, но бывает, что родится человек, а ему на жесткий диск уже записаны основные параметры земной природы человеческой: присвоить, удержать, подчинить, а Господь дал зрение и слух, не как у всех. И все земное от этого ненавистно, спасают лишь стихи. Осип Мандельштам очень точно Лермонтова назвал: мучитель наш. Физики, исследовавшие гармонии Лермонтова, утверждают, будто некоторые его стихи, как "Сон", например, не что иное, как "кротовые норы" во Вселенной. Как будто он знал все это до теории относительности и возможности перемещений в уплотненном потоке пространства-времени.

Фото Владимира Липилина

Михаил Лермонтов прожил 9782 дня. В фондах музея-заповедника в Тарханах хранятся более пятнадцати тысяч единиц документов, а подлинных вещей совсем чуть. Весь его скарб из Пятигорска привезли бабушке. А та раздала родственникам, крестьянам - на память о Мишеньке.

Фото Владимира Липилина

В 1976 году главный в ту пору хранитель усадьбы, а ныне профессор Владимир Захаров проводил инвентаризацию мебели, привезенной из подмосковного Музея дворянского быта. Среди множества предметов нашелся секретер 19 века, а в нем – бумаги, которые оказались письмами одного из сыновей Мартынова.

Свадебные толпы бродят по усадьбе, постройки озаряются фотовспышками. Через дыру в ограде за садом мы вылезаем покурить. Мужики ремонтируют уазик. Вдаряет колокол церкви Михаила Архангела, построенной Арсеньевой. Она тоже часть заповедника Лермонтова. Рядом семейная усыпальница, где мама, папа, бабушка и он сам. И дуб у растрескавшейся стены еще не весь облетел. 

 

Автор фотографий Наталья Львова

См. также
На стыке рек

На стыке рек

О запасной столице родины, соседе Эдике, волжской петле для "Солнечного удара", жигулевской кругосветке и о том, где фарватер

Все материалы Культпросвета