Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2014 году: Светлана Алексиевич
Питер Брейгель старший. Лень. 1558. Альбертина, Вена

Русская литература в 2014 году: Светлана Алексиевич

Чудо о России

19 ноября 2014 Игорь Зотов

Светлана Алексиевич. Время секонд хэнд. Время. 2013

Продолжаем знакомство с финалистами премии «Большая книга». О книгах Ксении БукшиЗахара ПрилепинаВладимира СорокинаАлексея МакушинскогоВладимира Шарова, Евгения Чижова и Александра Григоренко я уже написал, теперь очередь Светланы Алексиевич, автора документального цикла книг о советской эпохе: "У войны не женское лицо", "Последние свидетели", "Цинковые мальчики" и "Чернобыльская молитва". "Время секонд хэнд" была издана еще в 13-м году и с тех пор переведена на несколько языков.

Это пятая книга Светланы Алексиевич из цикла о Великой Утопии. Первой была знаменитая "У войны не женское лицо", в которой автор собрала воспоминания женщин, воевавших на фронтах Отечественной войны. Теперь Алексиевич поставила перед собой задачу посложнее: представить свидетельства очевидцев не какого-то конкретного события, а целой эпохи. Даже двух - советской и постсоветской. И еще того, как пережили люди переход из одной эпохи в другую.

Алексиевич проделала колоссальную - даже чисто физически - работу: записала десятки монологов, сотни реплик наших современников, расшифровала, отредактировала, скомпоновала. В итоге получилась картина русского бытия на протяжении почти половины ХХ века и начала века ХХI. Невозможно, читая книгу, не вспоминать и собственный опыт жизни. Вероятно, это особенность юношеского восприятия, но помню, что лет тридцать с лишним назад, в эпоху "застоя", будущее, недалекий ХХI век казался светлым и радостным. Очевидно, завораживала магия чисел - новое тысячелетие, новая жизнь... Но веха пройдена, а ничего не изменилось. Тот же беспросветный пейзаж за окном, всего и отличий - что никакого света на горизонте, никаких иллюзий.

А коли так, то невольно и неизбежно возникает непростой вопрос: зачем эта книга? Что в ней такого, чего я еще не знаю? Как Ленин с большевиками измывался над страной в 20-х, а Сталин в 30-х и 40-х? Не знаю про Афган, Чечню, лихие 90-ые? Знаю, конечно, и все знают. А если кто и не знает - тот просто знать не хочет. Мы знаем не только про ХХ век, но и про XIX и XVIII века. В русской классике обо всем сказано подробно и талантливо, а часто гениально.  На русскую классику герои Алексиевич порой и ссылаются.

 

Из главы "Из уличного шума":

Богоизбранный народ. Особый русский путь. Сплошь у нас Обломовы, лежат на диване и ждут чуда. Но не Штольцы. Деятельные, проворные Штольцы презираемы за то, что срубили любимую березовую рощу, вишневый садик. Заводики там строят, делают деньги. Чужие нам Штольцы…

Или книга адресована тем, кто классику не читает - поколениям, выросшим после 91 года? Но подобными историями со всевозможными физиологическими подробностями битком забито пресловутое информационное пространство: газеты, телевизоры, интернет. Читай не хочу.

Именно страшный, всепроникающий информационный гул мешает восприятию документальной книги Алексиевич. Более того, книга и сама как бы дополняет этот гул. Лет двадцать назад, вероятно, она бы прозвучала как гром. Теперь же - как шум затяжного дождя, который после грома.

Это ни в коем случае не недостаток "Времени секонд хэнд", это реальность.

Можно возразить, что этот гул в книге имеет четкую композицию, что монологи и реплики выстроены таким образом, чтобы читатель легко воспринял авторскую идею. К примеру, такую:

Человек хочет просто жить, без великой идеи. Такого никогда не было в русской жизни, этого не знает и русская литература. В общем-то, мы военные люди. Или воевали, или готовились к войне. Никогда не жили иначе. Отсюда военная психология. И в мирной жизни все было по-военному. Стучал барабан, развевалось знамя… сердце выскакивало из груди… Человек не замечал своего рабства, он даже любил свое рабство.

С этими словами трудно не согласиться, но, с другой стороны, трудно - да и невозможно - представить себе русскую жизнь без великой идеи. Не конкретного человека, его-то как раз очень легко представить, а именно жизнь.

И это очень легко прочитывается в книге, в составивших ее монологах наших сограждан. Наперебой в них сменяют друг дружку две, в общем-то, простые и взаимоисключающие мысли: "При коммунистах было плохо" и "Сталина сейчас очень не хватает". И далее - пространные доказательства то одной, то другой. Жестокие, кровавые свидетельства.

Но стоит подставить в эти короткие сентенции другие понятия, к примеру, Петра I вместо коммунизма (или Сталина), крепостное право, смутное время, и выяснится, что парадигма отечественного мышления нисколько не изменилась за много веков, что Россия в общем-то всегда жила в одном и том же времени. Кажется, поэтому, что название "Время секонд хэнд" - не совсем удачно.

Вот что говорит сама Светлана Алексиевич в интервью, опубликованном в конце книги: все идеи, слова - все с чужого плеча, как будто вчерашнее, ношенное. Никто не знает, как должно быть, что нам поможет, и все пользуются тем, что знали когда-то, что было прожито кем-то, прежним опытом.

Думаю, это не так. Во всяком случае, это ничего не объясняет. В самом деле, разве должны и, более того, разве способны собеседники писательницы выдвигать какие-то новые идеи? Они ведь не мыслители, они - самые обыкновенные люди и говорят ровно то, чему их учили, описывают то, что видят вокруг, и так, как они это понимают. Их выводы могут казаться смешными и банальными, но это их выводы. Такие это люди.

Никто не знает, как должно быть... - уверен, что это не так. Знают, очень хорошо все знают, что должно быть хорошо. Это - в природе человека. Мало того, знают, как добиться этого хорошо.

Простым, но упорным каждодневным трудом, "немецким", если угодно. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. И чтобы никто этому труду не мешал. Ни государство, ни бандиты, ни коммунисты, ни либералы, ни консерваторы. Вот, собственно, и весь рецепт всеобщего блага. Только это очень скучный рецепт для российского, насквозь, хронически патриархального общества. Потому что базовый элемент патриархального общества - это чудо. А единственный и наследственный монополист по производству чуда - это государство. Именно о чуде подспудно идет речь в монологах участников книги.

Ждали чуда коммунизма, а очутились головой в лагерной параше. Ждали чуда капитализма, а пошли с сумой по российским дорогам. Ждем чуда империи.

Из главы "Про то, что нам надо выбирать: великую историю или банальную жизнь"

Я любил империю… Мне жизнь после империи скучна. Неинтересна.

Под брендом чуда государство может делать все что угодно, в том числе и изолировать или даже устранять тех, кто активно не желает в него уверовать. Понятно же, что в чудо верят не все. Кто-то из этих "не всех" наивно пытается раскрыть глаза другим, а кто-то, напротив, старается, чтобы вера ближних его длилась как можно дольше - в ее мутной водице отменный клев. 

Понятно также, что чудо должно же как-нибудь воплотиться, и для его воплощения все средства хороши - чудо ведь. Главное среди этих средств, разумеется, пропаганда, потом, конечно, война и террор, поиск врагов, чужих, саботажников, примкнувших, воров и супостатов...

Из главы "О другой Библии и других верующих"

Николай Верховцев, член партии с тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Он преподавал на рабфаке. Все знакомые… в близком кругу… Кто-то читал вслух газету «Правда», и там информация: на бюро Цека слушался вопрос об оплодотворении кобылиц. Ну он возьми и пошути, что у Цека, мол, дел других нет, как только оплодотворением кобылиц заниматься. Днем он это сказал, а ночью его уже взяли. Пальцы рук ему зажимали дверью, сломали пальцы, как карандаши. Держали сутками в противогазе. (Молчит.) Непонятно, как сегодня об этом рассказывать… В общем-то, варварство. Унизительно. Ты — кусок мяса… лежишь в моче… Верховцеву попался следователь-садист. Они не все были садисты… Сверху им спускали лимит, план на врагов — месячный и годовой. Вот они меняются, пьют чай, звонят домой, флиртуют с медичками, которых вызывают, когда человек от пыток теряет сознание. У них дежурство… смена… А у тебя вся жизнь перевернулась

В общем, все как и полагается в традиционалистском обществе.  Так длится, покуда сияние старого чуда не потускнеет, и народ не взалкает нового чуда. Это архетипическое состояние общества, из которого выйти почти невозможно.  Зато очень возможно в нем соседство, даже сожительство палачей и их жертв, и об этом удивительном феномене отечественной жизни есть множество свидетельств в книге Алексиевич.

Из главы "Про то, что мы выросли среди палачей и жертв"

Арестовали папу и через несколько месяцев забрали папиного брата. При Ельцине мне дали его дело, там лежало несколько доносов, один написала тетя Оля… Племянница… Красивая женщина, веселая… Хорошо пела… Она уже была старая, я спросил: “Тетя Оля, расскажи о тридцать седьмом годе…” — “Это был самый счастливый год в моей жизни. Я была влюблена”

Так и жили. Так и живем.

В книге много, даже слишком много самоубийств.  Среди самоубийц и знаменитый маршал Ахромеев, который повесился во время путча 1991 года, и защитник Брестской крепости Тимерян Зинатов, он бросился под поезд. Следует избегать соблазна объяснить эти поступки причинами идеологическими, на такие фатальные решения влияет множество факторов.

Мои замечания ничуть не уменьшают ценность книги Светланы Алексиевич, я просто задавал вопросы, на которые лично мне трудно найти ответы. Говорят, будто бы время художественной, придуманной прозы заканчивается, и что именно документальные свидетельства выходят на первые роли. Не уверен, что это так. По мне как раз фантазия и способна открывать новые смыслы, создавать новые образы. И если мне "Время секонд хэнд" не открыло ничего нового, то в школьной программе, полагаю, она превратилась бы в один из главных документов нашей и недавней эпох, и ее просветительская роль, не заслоненная информационным гулом, стала бы очень заметной и важной.

См. также
Все материалы Культпросвета