Показать меню
Ландшафт
Нам посылка
Фрагмент письма Н. Королевой маме в лагерь.

Нам посылка

О выставке «Право переписки» и о свободе в письмах и рисунках

10 декабря 2014 Мария Эндель

Посетители выставки в «Мемориале» словно попадают внутрь большого посылочного ящика, ведь и сами лагерные письма 1920-80-х годов говорят о внутренней стороне жизни ГУЛАГа. Записки и рисунки заключенных с грифами и штемпелями рассказывают наш двадцатый век с его повседневным опытом несвободы и ее будничным ужасом.

Автор экспозиции, художник и архитектор Юрий Аввакумов поясняет: выставка сконструирована в форме стандартной почтовой посылки, кто помнит и знает – ящика 35х25х20 см из фанеры и бруска, обтянутого бязью и подписанного чернильным карандашом. Посылка и послание – однокоренные слова. Посылка – бытовой представитель послания соборного. Посылки слали в лагерь, не наоборот. Выставка – это не посылка в лагерь,  это послание тем, кто в тюрьме не был, кто не знает или не понимает разницы между свободой и заключением.

Мы привыкли думать, что памятник – это внушительные размеры и эпохальные формы. Однако неровные строчки, написанные на обрывках бумаги, говорят нам об эпохе больше иных монументов. Вот письмо на таком клочке, отправленное в Николаев на имя Малагуши в 1939 году:

Родные папаша, мама.

Весь октябрь [почти] меня  пытали  требовали подписать ложь, но я не сдался. и никогда не сломят, ибо я чист. Я вернусь, главное, чтобы вы, мои родные, были живы и здоровы. Я здоров, как наш гуртовой бык.

Целую. 1939 Вася

 

Письмо Н.Н. Задорожнюка, заместителя начальника паровозного депо станции Вязьма, отправлено из Смоленской тюрьмы:

Здравствуйте, мои дорогие папа, мама, Костя, Вовочка. Шлю Вам свой привет и желаю здоровья. Не знаю, дойдет ли оно, так как отсюда письма не дают посылать, и кроме того нет бумаги. Постараюсь кратко просить Вас то, что я считаю для помощи моей семье. Вы знаете, что хоть невиновен, но сейчас такое положение, что рассчитывать на оправдание нет надежды, но знайте, что врагом народа я никогда не был и никогда не вредил. Для меня будет легче, что мои родные не считают меня преступником… Жаль детей, что только такой возраст, что надо учить… Надо много писать, но сильно расстроен и тороплюсь послать. Наверное это придется посылать нелегально. Костя, береги маму и знай, что она это мое большое горе переживает тяжелее всех. У меня суда еще не было. Все еще идет следствие, и когда придет конец, не знаю. Думаю, что в декабре. Хотя бы скорей. Сильно ослаб в тюрьме без воздуха и света. Вот когда осудят, тогда разрешат писать и получать. Тогда опишу все свои дела. Пока до свидания, мои дорогие... Целую всех. У меня надежда, что мы еще будем жить, и я вас не забуду. Коля. 14.II.1937

Надежде этой не суждено было сбыться. Николая Задорожнюка расстреляли 4 января 1938 года.

Николай Задорожнюк. Письмо из Смоленской тюрьмы. 1937

Каждое письмо, выставленное здесь, – чудо, случайная удача. Даже написать его было необыкновенно сложно, ведь зачастую у заключенных не было ни бумаги, ни карандашей, а уж то, что письма, выброшенные из вагонов, да пусть даже отправленные по почте, доходили до адресатов – это чистая случайность, если учесть количество препятствий, которое они встречали на своем пути.

Из воспоминаний инженера-металлурга Ф.И. Витенза о Ростовской тюрьме в 1938 году:

Общественный туалет располагался в конце здания тюрьмы, куда нас водили не по нужде, а по команде. В конце коридора через открытое зарешеченное окно был виден кирпичный забор нашей тюрьмы. Забор был недалеко. Если наловчиться, то с нашего второго этажа можно было перебросить через этот забор что-нибудь… Эта идея запускать “голубей” быстро захватила всех. При очередном походе в туалет самый ловкий шел впереди всех, а остальные занимались тем, что прикрывали ушлого и отвлекали охранника. Иногда эта хитрость удавалась. Но чаще всего этот голубь ударялся об решетку окна и падал назад или не долетал до забора и падал на пустырь. А бывало и так, что благополучно долетавший за забор “голубь” подбирался прохожими и передавался обратно в тюрьму.  

Разделы выставки соответствуют пути зека, мы проходим им от предварительного следствия до лагеря. Но точка отсчета – объяснение формулы «10 лет без права переписки». В Уголовном кодексе такого наказания не существовало. Этой формулой пользовались для устного сообщения родственникам, которых таким образом вводили в заблуждение о судьбе их близких. Естественно, семья ждала, что их родные вернутся из заключения домой, отбыв указанный срок. Когда же этого не происходило, и родственники осужденных начинали поиски, они получали лживые справки о том, что разыскиваемые умерли от болезни уже в лагере. На самом деле, их судьба решалась в камере предварительного следствия, откуда их вели на расстрел. Только во время Перестройки стало известно, что «10 лет без права переписки» – это эвфемизм, за которым скрывается внесудебный приговор к высшей мере наказания. Многие семьи в течение полувека не имели реальных сведений о своих родных, а другие так ничего и не узнали вовсе. Сотрудникам карательных органов было запрещено сообщать правду. Таким образом скрывались реальные масштабы репрессий.

 

Заключенные в советских лагерях обладали правом переписки, но право это было очень ограниченным. Законы менялись от года к году и даже от лагеря к лагерю. Во времена Большого террора отдельные категории осужденных по 58-й статье могли писать и соответственно получать не более чем по два письма в год. Кроме того, между арестом и отправкой в лагерь проходило довольно много времени, поэтому заключенные пользовались любой возможностью передать на волю вести о себе. Особый гулаговский «жанр» – это записки, выброшенные из поезда. Каждое такое письмо – сгусток боли и отчаяния, и вместе с тем – надежды, воли к жизни.

Из интервью И.С. Нейфельда:

После ареста мамы мы с младшим братом долгое время ничего о ней не знали. И вот однажды раздался телефонный звонок. Попросили к телефону моего брата и сказали: “У меня для вас письмо”. Это было письмо от мамы, спрятанное в пудреницу. И в нем на обрывках бумаги обращение к нам: “Дорогие деточки! Разлука будет недолго. Стройте свою жизнь самостоятельно. Ни с кем не ссорьтесь”. Я не могу вам передать, что я пережил. Женщина, которая передала это письмо, увидела проезжающий эшелон и то, как мама выкинула из вагона эту пудреницу, и ее умоляющие глаза. Она могла сделать все что угодно. Она могла просто не поднять. Она могла в НКВД отдать. Но она позвонила и отдала

Письма, написанные из лагеря, проходили жесткую цензуру. Существовали целые списки того, о чем заключенные не должны были писать в своих письмах. Запрещалось описывать местонахождение лагеря и условия содержания, однако из того, что лагерники просили прислать из дома, многое становится понятным.

Последняя страница письма Е. Яблокова со штемплем: "Просмотрено Военной Цензурой. Архангельск"

Письмо Е. И. Яблокова, Каргопольлаг, 11 апреля 1942 года:

Мои милые, суть жизни моей! Моя жена – Нина, моя дочура – Ируся, мой сынок – Юра, моя мама. Наконец то позавчера получил ваши письма (от 18-20. III); до них были только январские; и отпала тревога за вас про истекшие два месяца <...> Хлебный паек у нас тот же (600), приварок – мучной суп без овощей. Три раза за март я сообщал вам о себе, писал о разрешении посылок, понимаю, что посылать нечего, приходит посылок мало пока; иногда умершим — вчера трем из восьми адресатов. Трезво рассуждая, надежды на свидание с вами мало; жизнь прошла, остался грустный кончик; но для жизни пригодны только надежда и бодрость. <...>  5. III хотел писать вам, но не смог, т. к. не было долго писем от вас…

Пишите почаще.

Еще раз всех обнимаю, желаю всем силы. Евг. Яблоков

Фрагмент письма Евгения Яблокова. 1942

Пожалуй, наибольше впечатление производят детские письма матерям в специальный лагерь для так называемых членов семьи изменников родины. АЛЖИР - Акмолинский лагерь жен изменников Родины. Эти письма, как и ответы матерей, невозможно читать без слез:

Здравствуй дорогая мамуля. Крепко, крепко тебя целую. Как ты живешь Почему так долго я от тебя не получаю писем? Извини, что я тебе так долго не писала. У меня в марте были каникулы, но все эти пять дней я готовилась к испытаниям, так как уже скоро испытания, а на подготовку дают только по одному дню. Поэтому приходится готовиться сейчас, тем более что я полгода не училась. Сейчас пришла из школы и решила тебе написать. Мы все живем по-старому. Сначала очень хотели переехать в Москву и весной собирались уже ехать, но сейчас раздумали…

 

Письмо Минны Косаткиной-Опескиной сыну, Карлаг, 1945 год:

Надежда, что я еще увижу тебя, папочку, мне дает силы жить. О папочке я снова писала запрос, но ответа не имею. Бедный, родной, я помню, каким он уходил от нас и ты пошел его проводить, с тех пор уже с 5-го июня пошел уже 8-й год от него ни весточки, ни слова. Если бы мне это сказали еще тогда, я бы не могла представить, как же мы с тобой будем без него, неужели могу пережить такое горе? Родиночка моя, сыночек мой, ты знаешь, я вижу тебя во сне всегда маленьким…

Выставка работает по 4 мая 2015 года ежедневно, кроме воскресенья и понедельника, с 11 до 19 часов по адресу Каретный ряд, 5/1. К выставке «Мемориалом» издана книга «Право переписки», фрагменты которой приведены выше. В основе книги - материалы архива «Мемориала», документы фондов ГАРФ и РГАСПИ.

 

Также издана книга "Папины письма" - собрание писем, отправленных заключенными ГУЛАГа их детям. Иногда эти письма - последнее, что осталось в семье от отца. Все они объединены родительской любовью, желанием поддержать детей, направить их в будущую жизнь.

 

 

См. также
Все материалы Культпросвета