Показать меню
Дом Пашкова
Исчезающее Переделкино
Лев Малаховский. Корней Иванович Чуковский порхает в оксфордской мантии. Переделкино, 1962

Исчезающее Переделкино

По-соседски о литературе и литераторах

9 декабря 2014 Игорь Зотов

Александр Нилин. Станция Переделкино: поверх заборов. АСТ. Редакция Елены Шубиной. 2014

Писательский поселок Переделкино - легенда уходящей советской эпохи, когда искусству полагалось стоять на службе государства. Перебираю в памяти, кого из переделкинских дачников я бы сегодня перечитал? Понятно, что стихи Пастернака, дневники Чуковского и его сказки – детям. Возможно, позднюю прозу Катаева и стихи Заболоцкого... Пожалуй, всё.

А в книге Александра Нилина, родившегося в семье писателя Павла Нилина, автора известной повести "Жестокость", пятьсот с лишком страниц посвящены советским "кудесникам пера", которые, если и останутся в истории русской литературы, то, в лучшем случае, на третьестепенных ролях. Но история внимательна даже к незначительным лицам.

Что очень важно, мемуары Нилина содержат подзаголовок: Роман частной жизни.  То есть, перед нами не документ, а принципиально иная вещь: цельная и обширная мифология дачного поселка, уникальная в своем роде. Другой уже не будет: Переделкино исчезает чисто физически. Книга Александра Нилина - это авторское восприятие места, где он родился, вырос, возмужал, и где он, кажется, до сих пор живет. Это действительно роман в жанре мемуаров.

 

Отказ от документальности принимает у Нилина даже анекдотические черты. К примеру,  автор, некогда спортивный журналист, пишет про знаменитый эффект Бимона – американский прыгун в длину установил феноменальные 8 метров 90 сантиметров, прыгнув сразу на 60 сантиметров дальше собственного личного рекорда.

Нилин, словно не полагаясь на память, размышляет: когда же это случилось, на каких Олимпийских играх? Там не могло, и здесь не могло, а скорее всего - в Мехико, в 1968-м. Так и есть, - скажет сразу не то что спортивный журналист, а и простой любитель спорта. Я, например, и сильно младше Нилина, и к спорту отношения не имею, и цепкой памятью никогда не обладал, а все равно знаю про Мехико и Бимона, настолько громкое это было событие.

С одной стороны, Нилин не может не помнить такое, с другой - он демонстративно не желает доверять своей памяти, а с третьей - принципиально не желает проверять. Казалось бы, что ему стоило совершить двухсекундную операцию и выяснить про рекорд в интернете? Нет, он идет до конца, ошибиться ведь можно в любой, даже самой безошибочной ситуации. Эта позиция мне ближе всего в мемуарах Нилина: он не стремится к точности, он отлично знает: никакой точности не бывает и быть не может. Как ни выверяй свои мемуары, всегда найдется человек, который поставит под сомнение твои свидетельства или опровергнет их и представит все иначе. Нечего и проверять. В мифе важны не документы, а именно твоя личная память.

В рассказе о старожилах Переделкино не обойти "пособников" коммунистического режима, тех советских писателей, кто принимал участие в репрессиях. Нилин бескомпромиссно высказывается против режима, но и "пособников" клеймить не торопится. В хрущевской травле Пастернака активную роль сыграл автор "Брестской крепости" Сергей Смирнов. Он вел писательское собрание, осудившее нобелевского лауреата за издание на западе "Доктора Живаго". Нилин, вопреки ожиданиям, не делает попыток оправдать Смирнова, с которым дружил его отец, но и не осуждает его:

Мне не кажется, что в случае с Пастернаком Сергей Сергеевич ошибся - и раскаивался в содеянном; раскаяние было бы ему совсем не к обретенному во власти лицу - он, напротив бы, потерял лицо (и не знал бы, как ему дальше жить). {..} Сергей Сергеевич был (что подтверждалось и до, и после истории с Пастернаком) очень хорошим человеком.         

Думаю, это честная и единственно правильная позиция. Уже много лет только ленивый не цитирует тезис, будто у истории нет сослагательного наклонения. Эту чужую, немецкую мысль впервые на русском языке озвучил Иосиф Сталин. Мысль эта мне кажется глуповатой. Во-первых, человек не знает и вряд ли узнает в обозримом будущем, что такое время, а, следовательно, и что такое история. Только в уходящем году время стало героем, по меньшей мере, трех русских романов: "Столкновение с бабочкой" Юрия Арабова, "Агафонкин и Время" Олега Радзинского и "Приглашенная" Юрия Милославского. Во-вторых, разве человек, раскаявшийся в своем поступке, не переписывает сложившуюся историю? Ведь он и сам часть истории, а значит и его поступок, и его раскаяние - такие же равноправные ее участники. Даже если Смирнов не раскаивался, это ничего не значит. Его поступок убедительно объясняет Нилин, и этого достаточно, чтобы задуматься: а как бы ты сам поступил на месте Смирнова?

Борис Пастернак. Переделкино. 1958

К тому же, Нилин идет еще дальше: У меня в истории с Пастернаком больше претензий к собственному отцу.

Тут действительно странность. Если Пастернак не был поэтом Смирнова ни идеологически, ни, главное, эстетически (таким поэтом был для него Твардовский), то Павел Нилин очень хорошо знал истинное место Пастернака в литературе, а его стихи – наизусть. И вот теперь сын пишет: Я и не требую от своего отца в тех обстоятельствах бунта (это выглядело бы неблагодарностью – ел им заработанный хлеб), но, промолчи он на президиуме, мне было бы приятнее...

Кстати, о том, какие стихи мы помним:

Досада же возникает из-за того, что в силу особых обстоятельств нашей жизни я узнал стихи Константина Михайловича (Симонова - прим. И.З.) в детстве, когда память ничем другим не была занята. А Мандельштама в полном объеме я получил возможность прочесть годам к сорока. И понимая умом (...), что для меня жизненно важно для всего дальнейшего моего развития вместить в себя как можно больше звучаний Мандельштама, соединения незаёмных слов, войти всем сознанием в его поэтическую речь, я ощущал с угнетающей это сознание печалью, что "переогромленности всем" мне уже не вынести - нет в памяти (а вдруг и в душе?) чистого листа.

Так и есть: сколько поэтического и прозаического мусора сложили и утрамбовали в советской школе в мою голову. И не было там ни Мандельштама, ни Пастернака, ни Цветаевой. А то, что было хорошего - русскую классику - умудрялись изгадить идеологией: лишними людьми, типичными представителями и тому подобным балластом. Когда же из-под глыб пробились стихи Мандельштама, места в голове – чтобы сразу и наизусть - уже не оставалось. А ведь это именно та музыка, что должна звучать с детства.

Литература - это прежде всего искусство, это факт языка. Для идей вполне сгодится и публицистика. Не потому ли российская жизнь так эстетически убога, что вместо красоты мы ищем в искусстве идей? В подтверждение этой простой, в общем-то, догадки, Нилин приводит замечательный эпизод:

Помню, пришли к отцу в гости Алесь Адамович и Даниил Гранин. И Гранин с места в карьер стал ругать недавно опубликованный "Алмазный мой венец" (роман Валентина Катаева - прим. И.З.). Моя матушка не умела брать инициативу в разговорах в свои руки - тем более при таких знаменитых , нарасхват, людях. Но из мешавшего ей всегда чувства справедливости сказала все-таки: "Но написано очень хорошо". "А разве это главное?"  - очень строго сказал ей Гранин. А что главное, Даниил Александрович, если вы работаете писателем?

В книге, конечно же, хватает анекдотов из переделкинской и не только жизни. Тут и Фадеев, и его жена Ангелина Степанова, и Симонов, и Чуковский (один из немногих, с кем дружили Нилины), и Катаев и все-все-все вплоть до Галины Брежневой. К счастью, Нилин не превращает анекдоты в самоцель, и комические случаи вполне гармонируют с авторскими воззрениями на жизнь и творчество почтенных соседей.

Правда, случаются и скороговорки – особенно на страницах, посвященных Окуджаве, Солженицыну, Сахарову. О Сахарове, едва вернувшемся из ссылки, Нилин планировал снимать фильм, но краткий разговор с Андреем Дмитриевичем заставил его от этого намерения отказаться. Из короткой ремарки в книге я догадываюсь, почему так произошло, но мне этого показалось недостаточно. Тем более, что Сахаров производит здесь не слишком приятное впечатление. Зато страницы, посвященные Шостаковичу, и в частности, истории скандальных свадеб его дочери Галины и сына Максима - оставили почти трагическое во всей полноте ощущение.

И последнее. "Станция Переделкино" стилистически напоминает устный рассказ очень увлеченного, взахлеб, рассказчика. Тот с удовольствием начинает какую-то историю, но возникает побочная ветвь, и он перекидывается на нее, возвращается и снова убегает, кружит. Читать стоит очень внимательно. Наградой будет широкое полотно, на котором ничто не забыто. Полновесный, яркий, осязаемый миф "Переделкино" ткется у нас на глазах. И в то же самое время исчезает, и тоже на наших глазах.

См. также
Все материалы Культпросвета