Показать меню
Дом Пашкова
Павел Крусанов: Жизнь, безусловно, умнее человека и любых соображений на ее счет

Павел Крусанов: Жизнь, безусловно, умнее человека и любых соображений на ее счет

Квест писателя. Разговор о ремесле, алхимии, демоне быстрой удачи и о том, что делать с собой

15 декабря 2014 Лада Кашкова

Едва человек достигает мастерства в своем деле, трансформируется и его личность. Сам текст, который пишет автор, - инструмент его внутренней настройки. Работа с собой, со своими состояниями приводит к распутыванию узлов книги, она также меняет и пишущего. Эта связь между писателем и книгой похожа на средневековую алхимию. Процесс преобразования неблагородного металла в золото соотносится с творчеством и его результатом. Работа над текстом, письмо обязательно связаны с упрочением духа. Как это работает, как связаны в литературном ремесле внешнее и внутренее, и чего стоит их гармония, мы обсудили с петербургский писателем Павлом Крусановым. 

Почему вашим делом стала словесность?

- Я искал реализации разными путями: занимался музыкой, играл в музыкальных коллективах, был членом Ленинградского рок-клуба, писал тексты песен. Но меня это не удовлетворяло, потому что за всё всегда хотелось отвечать самому на все 100%. В музыкальном коллективе я не мог отвечать за других людей, если они не очень правильно провели вчерашний день, а сегодня как-то плохо попадают в ноты. От музыки я постепенно шел к литературе именно потому, что мне хотелось высшей меры ответственности за то, что делаю. В литературе за все написанные буквы отвечаешь только сам. Вначале был долгий период выписывания. Любому автору нужно пережить этот период, несколько лет уходит на то, чтобы в результате почувствовать собственную интонацию и осознать, что это не заемное. Когда ты чувствуешь собственное дыхание в тексте, ты начинаешь получать удовлетворение от работы - даже когда не получается, и ты вынужден прикладывать усилия всем своим существом, чтобы выйти из состояния тупика. В любом литературном деле такое бывает: идет-идет-идет… а вдруг раз, и не идет. Сцена не идет, диалог не идет, и неизвестно, как это разрешить, чтобы вышло естественно, гармонично и единственно возможно. Преодоление таких трудных мест оставляет впечатление, будто что-то внутри тебя выросло тоже. Вполне возможно, что это так и есть, что для реализации лично тебе предназначенного пути, предоставляется возможность пройти ряд испытаний. И путь этих инициаций, путь преодолений может быть совершенно не прочитываемым на бытовом уровне. Он может быть причудливым и загадочным.

Что было особенно трудным?

- Может быть, отношения между персонажами. Поскольку персонажей автор берет из себя самого, это значит, что в его внутреннем клубке что-то не разрешено. В первых текстах мне были интересны не просто человеческие отношения. Фактически, психология меня никогда не интересовала, меня интересовала мифология. Я прекрасно понимал, что реализму лет 250 от силы. Грубо говоря, эта ветвь мировой литературы узурпировала первородство и выглядит сегодня как столбовой хайвэй. Но две тысячи лет литература черпала совсем из другого источника - из мифологии. И моей попыткой было делать неомифологические тексты, а там, где мифология, там психологии нет места. Возможно, трудности – это возможность для писателя научиться собираться для сверхусилия. Потому что выбор такой: либо все вычеркнуть и тем самым расписаться в своем бессилии, либо сконцентрироваться на сверхусилии. Что-то такое с собой сделать и преодолеть.

Миниатюра из дрезденского алхимического манускрипта. 16 век. Wellcome Library, London

В момент сверхусилия трансформируется и сам человек?

- Возможно и так. Только не каждый может сделать это сверхусилие. Но мне кажется, что уже сама готовность человека, его выход на первое сверхусилие вызывают первичную и существенную трансформацию. Человек не отказался, когда перед ним поставили выбор: или – или. И уже это его изменило. Ты можешь оттолкнуть от себя проблему и не заморачиваться, а можешь собрать волю в кулак и решить свой вопрос, не откладывая. Если ты осознанно выбрал второе, то, возможно, это навсегда отпечатывается в личности.

Каково это, когда человек выбирает поприще, где все предшественники - гении?

- Это сразу мера ответственности за то, что ты делаешь, поскольку ты оказываешься там, где без риска вообще ничего не получится. Ты приходишь потрясти мир, а там уже такие трясли, там такие глыбищи работали, и это - ситуация предельной дерзости. Ты выходишь на то же поле, еще не осознавая, в какие ты облачен латы, сможешь ли ты выстоять хотя бы раунд, или тебя сразу унесут. Конечно, если человек делает осознанный выбор, то это требует  максимальной  самодисциплины и умения держать удар, что самодисциплина уже подразумевает. Это, наверное, важнейшее. А умение держать удар воспитывается  на многих ошибках и неудачах, и с другой стороны, на удачах тоже. Потому что удача, понятая неправильно, может тебя самого дезориентировать. Не надо поддаваться на эти чары! Это момент боя, учебного или не учебного, с самим собой, и здесь неудачи способны обучать точно так же как и удачи. Нельзя обольститься удачей, иначе в следующий раз ты можешь проиграть.  Удачу нужно воспринимать как возможную ловушку. И умение обходить эти ловушки, умение учиться как у удач, так и у неудач - вот эта стратегия и ведет к внутреннему преображению.

Что за демоны, кроме самообольщения, подстерегают писателя?

- Да там кругом демоны. Неудача – демон, признание – искушающий демон, который, может быть, самый страшный, потому что после него возможна немота. Демон быстрой удачи ставит писателя перед внутренней опасностью: “А что, если следующая книга не будет принята?” И писатель начинает бояться собственного текста. Опасается неудачи. А это же травма, и в результате автора может настигнуть приступ немоты, который, возможно, никогда и не пройдет. Я знаю писателей, кто после успеха первой книги просто замолкали, потому что не могли решится на следующий шаг.

Миниатюра из дрезденского манускрипта об алхимии. 16 век. Wellcome Library, London

Испытание, которое проходят далеко не все?

- Да, потому что лучше наслаждаться  успехом, чем поставить его под удар. Ведь успех следующей книги тебе никто не гарантирует. Так, может, остановиться на этом и попытаться прожить эти дивиденды? Демон неудачи легко преодолим. Человек  восстанавливается, если он умеет держать удар, в особенности если писатель владеет мастерством “второго взгляда”. А настоящий писатель должен владеть таким мастерством и уметь осознать, что пошло не так, в чем он был не прав. Собственно, эти два основных критерия, если мы говорим о литературе, отличают писателя от графомана. Графоман всегда неадекватен к критике. И у него отсутствует дар повторного взгляда. Любой человек, когда он пишет текст, бывает очарован этим письмом, и ему кажется, будто все замечательно и прекрасно. Но вот текст полежал, скажем, месяц, и один  посмотрит на него, схватится за голову, начнет чиркать, переделывать. А другому текст всегда кажется безупречным. Вот эти, конечно, удар не держат.

Что же делать писателю с его демонами?

- С ними ничего не надо делать, надо что-то делать с собой. Потому что, это тоже своего рода самовоспитание, оно необходимо в любой области, чем бы человек не занимался. Обучиться не принимать близко ни удачи, ни неудачи: это не то, ради чего ты все это  делал. И тогда демоны уже не будут иметь над тобой власти. Ты уже не реагируешь на высказывания по поводу твоей книги в социальной сети, тебе не хочется рвать и метать, не хочется растерзать этого анонима, абсолютно безответственно высказывающегося. Если ты смотришь на это с иронией и улыбкой, то подобное рабство тебе не грозит. Кстати, демоны неудач и успеха – это основные, но писатель  сталкивается с массой  мелочей помимо этого: с проблемами пристройства  своей книги, с отзывами товарищей - читателей первого круга. Кроме того, писатель может постоянно совершенствовать текст и не может с ним расстаться. Здесь дописать, там уточнить и - текст разрастается, он никогда не кончается. Многое еще хотелось бы сказать, но не надо! Потому что это будет уже другой текст. Даже если он не досказан, это хорошо. Лучше пусть будет напряжение недосказанности, чем каша разжеванности. Нужно уметь заставить себя вовремя поставить точку. Ты не можешь все время стоять на месте, с тобой происходят изменения, и ты все время пытаешься улучшить текст, в результате ты автор одной книги, которая так и не будет дописана.

Каковы этапы такой самореализации?

- Первый - это освоение ремесла. В этот момент ты понимаешь: своим ты делом занят или все-таки это не то, что тебе надо. На следующем этапе, когда уже освоены азы ремесла, и автор способен пользоваться живописными возможностями слова, ты понимаешь, что владеешь инструментарием, грубо говоря, ты научился рисовать. А дальше для меня, например, проблемой стало освоение сюжетостроения. Я планы какие-то составлял - не получалось! Я ловил настроение, на котором должен был строиться текст, я знал, с чего он начинается, и знал финал. Для меня было проблемой из точки начала привести к тому, о чем я уже знал. Как сделать так, чтобы все пришло к тому, к чему приходило? Я поначалу испытывал страдания: да что же я за человек такой, неужели не могу так спрогнозировать, чтобы в результате у меня все было по схеме? Прописывал бы сегодня одну сцену, завтра - другую, но так не получалось!

Почему?

- А я не знаю. Моя внутренняя схема - начало и финал - работала, а все промежуточные - все равно нарушались. Мне казалось: чего-то я, значит, не умею, пока я не плюнул на это и решил - это не важно. Текст, если ты правильно почувствовал атмосферу, выведет тебя сам, он самостоятельно вытекает туда, куда надо. Он подчиняется каждодневной работе, и сцена идет туда. А если сцена туда не идет, то, возможно, текст подсказывает иной  путь. И я понял: то, что я планирую в отношении текста, это не очень важно. Сам текст - он умнее моего замысла о нем. Я с этим смирился и больше не мучался. Жизнь, безусловно, умнее человека и любых соображений человека на ее счет. И с текстом - то же самое. Он сам находит правильный свой путь, а я должен грамотно организовать ему этот поток.  Когда я перестал думать о схеме, я почувствовал огромное облегчение и радость. Это сняло владевший мною морок, мол, нужно так, а не иначе. Да не нужно! Нужно так, как хорошо получается в итоге. Наверное, на этом этапе изменения произошли и во мне, потому что это своего рода определенная стадия веры. Я осознал: то, что я делаю, зависит не столько от моего хотения и желания. Обстоятельства жизни и обстоятельства искусства не так просты, как нам хотелось бы их представить через свое рацио.

Это как высший, завершающий этап в алхимии?

- Мне кажется, что как раз третий алхимический этап - это как у даосов, когда монах умирает, но не умирает. Может быть, здесь тот же закон: художник достигает такого уровня, что его уже и нет как художника, да и его самого, может быть, уже нет, а мир, тем не менее, оказывается подвластен его воле.

То есть, внутреннее поле человека оказывает влияние на пространство, а его личная трансформация резонирует с окружающим миром?

- В одном из моих романов, который является не более чем игровым текстом, герой  рассуждает о разных версиях искусства. Самый верх, самая золотая, недостижимая вершина – это искусство создания вокруг себя угодной тебе реальности. Это самое высокое искусство. Мне это еще не по силам.

Степень ответственности очень высока?

- Безусловно. Ведь если ты чудовище и создаешь реальность, то понятно, какой она будет. Но мы говорим о тех уровнях, на которые чудовищам никогда не попасть, потому что это просто невозможно - они не проходят первых испытаний.

Миниатюра из дрезденского манускрипта об алхимии. 16 век. Wellcome Library, London

На каком этапе достигается осознание целостности?

- У меня появилось ощущение, что целостный текст воссоздается постоянно. Это стало для меня несколько неприятным открытием, когда в последних своих романах "Американская дырка", "Мертвый язык" и "Ворон белый" я вдруг ощутил, что это разными текстами пишется одна книга. Мы не можем вложить все в одну книгу, приходиться чем-то жертвовать. И я поймал себя на том, что в следующую книгу я укладываю то, о чем умолчал в предыдущей. Каждый роман сам по себе цельный, но когда воспринимаешь их в общем ряду, складывается совсем другая конфигурация. Шлейф одного текста накладывается на другой, возникает какая-то радуга, которую не ожидал увидеть. Меня это насторожило, и я решил сменить жанр, ушел в рассказы. Я понял, что если буду делать что-то крупное, то опять вдогонку тому, чего не договорил. Я решил через рассказы сменить внутреннюю настройку и выйти на какую-то другую тему. Я сбиваю свои прежние настройки вплоть до стиля письма: короткая рубленная фраза, чтобы изменить и форму, и дух.

Возможно ли, напротив, по тексту судить о состоянии его создателя?

- Работая над книгой, писатель работает над собой, и для него цель - в самом процессе, в этом пути. Если мы станем на западную точку зрения, то цель - это судьба книги. Если на восточную, которая мне милее, то цель - это процесс собственной настройки. Состояние духа, предел роста на данный момент - по тексту определить возможно. Хотя тут парадокс: мы знаем примеры, когда первые книги были блестящими и свидетельствовали об авторе как об исполине духа, а последующие - развеивали этот образ. Если суммировать все вышесказанное, то книга в процессе письма является инструментом настройки автора через те тупики, которые появляются в его тексте и которые нормальный автор должен воспринять как вызов себе, как путь преодоления этих странных порогов, которые возникают в творческом процессе. Любой текст - это цепь инициаций автора, упражнений на преодоление, необходимых для постоянной поддержки формы и готовности к сверхусилию.

Что означает гармония в писательском мастерстве?

- Мастер испытывает наслаждение, когда  видит, что его текст полон, что он работает и живет, что текст - не механизм, а организм. Автор испытывает счастье, потому что он подарил жизнь. Когда ты дал жизнь чему-то уникальному - это ни с чем не сравнимое удовольствие. Есть такое понятие - недвижимый двигатель. Таковы впечатления от прекрасного текста: вот оно, произведение, оно сделано, оно неподвижно и при этом переполняет меня и рождает во мне готовность тоже что-то делать. То есть эта недвижимая вещь дала мне искру, во мне заработал внутренний мотор готовности совершать что-то, сесть за стол и написать свое, готовности ответить всей своей душой этому миру. Мастерство - это, конечно же, приумножение жизни. Книга для писателя - и есть его духовная практика. С этой точки зрения, книга - это инструмент моего саморазвития, она заставляет  меня предпринимать необходимые шаги, чтобы перейти на новый уровень и решить задачу, которую я не мог решить на прежнем уровне. Здесь вполне обычное европейское занятие - производство текстов очевидно рифмуется с восточными практиками.

См. также
Незримая империя

Незримая империя

Большой архив петербургского фундаментализма. Тексты Секацкого, Крусанова, письма Путину про аннексию проливов

Все материалы Культпросвета