Показать меню
Дом Пашкова
Масаи нашего времени
Отречение Петра. Эфиопский манускрипт 17 века. Британская библиотека

Масаи нашего времени

О том, что Лермонтов и в Африке, как и Пушкин, плюс Фрэнсис Форд Коппола

25 декабря 2014 Игорь Зотов
 
- Ищешь Эболу на свою голову? - пишет в смске приятель из Москвы.
- И не только, - отвечаю из Аддис-Абебы.

Стою на гостиничном балконе. Внизу, сколько хватает глаз, город, снуют торговцы с огромными корзинами на голове - бананы, лук, ананасы. Рычат машины, на горизонте розовеют горы. Скоро рассвет.

На исторической родине "нашего всего", в Эфиопии я оказался в составе делегации Россотрудничества с миссией прочесть в Русском культурном центре лекции к 200-летию Лермонтова и про современную русскую литературу. После Эфиопии нас ждут еще в Кении и Танзании. 

От Москвы до Дохи самолет полупустой, в Дохе пересадка, самолет заполняют молодые эфиопки - все красавицы, успевай головой вертеть. Позже выяснилось, это на родину возвращаются служанки из богатых арабских семей. Помимо заработанных денег везут с собой в одну из древнейших христианских стран ислам. Остерегусь утверждать, что ислам вытесняет в Эфиопии традиционное с IV века православие, но призыв муэдзинов к молитве разносится над Аддис-Абебой и днем, и ночью, так что кажется - вытесняет. Ислам здесь исповедует треть населения.   

Благовестие Захарии. Эфиопский манускрипт 17 века. Британская библиотека

Самолет пересекает Аравийскую пустыню, узкую полоску Красного моря, и вот внизу Африка. Вглядываясь в первобытную тьму в иллюминаторе, усомнился: какой тут Лермонтов, какие Сорокин с Пелевиным? Сомнения усиливает фельдшер в зоне прилета – в белом халате, в руке прибор, похожий на лазерный пистолет - термометр. Направляет луч в лоб. Ну да, Эбола. Правда, до эпидемии еще лететь и лететь на запад, но береженого бог бережет.

На темной, почти без фонарей, стоянке тени кругом, вдруг оскалят они белые зубы, и снова тени. Ухабы, трущобы, недостроенные дома, заборы, нищие на тротуарах. Лучшие годы гостиницы давно миновали. Но главное - почти невозможно дышать. Аддис-Абеба высоко - два с половиной километра над уровнем моря.

- Надеюсь, суп ты там не ел? - спросит уже в Москве другой приятель.

Странный вопрос с простым ответом: температура кипения воды в Аддис-Абебе - 90 градусов, так что все страшные для европейского организма микробы отличным образом выживают. Кофе, например, пил, и преотличный, здесь его родина. Знаменитый эфиопский хлеб, инжира, похож на большой пористый кисловатый блин. Ее пекут из теффа - местного злака, богатого железом. Кладут сбоку на блюдо с жарким этакой скрученной салфеткой - инжира служит еще ложкой или вилкой: отрываешь кусок, цепляешь мясо с гарниром, и в рот.

Пока спускаемся из столицы в провинцию, в долину к горячим источникам, есть время додумать лекцию в деталях с учетом местной специфики. Любуюсь сельскими пейзажами почти неизменными за тысячи лет и решаю сделать акцент на двойственности Лермонтова. В помощь беру другого недавнего юбиляра Бориса Пильняка. Его 120-летие случилось чуть раньше лермонтовского 200-летия  - 11 октября.

 

У Пильняка есть повесть под странным названием "Штосс в жизнь", где Лермонтов, приехав на Кавказ, встречает 1841 год, последний год своей жизни:

Наутро Лермонтов был в штабе полка и был зачислен приказом по полку — «налицо». Лермонтов явился к командиру в полной пехотной форме; командир, уездный и боевой полковник, старый уже человек, покряхтел, покрутил пуговицу лермонтовского мундира и просил поручика пожаловать в собрание на встречу Нового года. Лермонтов откланялся, командир покряхтел. В полку Лермонтова знали понаслышке, знаком с ним был только офицер артиллерийской роты Мамацев, но Мамацева не было на месте, он должен был вернуться к вечеру, и в офицерском собрании, в корчме, за биллиардом стало известно немногое, что: невысок, головаст, кривоног, волосы темные и на самом лбу светлая прядь, одет небрежно, а пахнет английскими духами, глаза наглые. Приказ же о зачислении «налицо» писарями пришивался к Книге приказов, где наряду с Журналом военных действий, писалось примерно следующее:
«…Выйдя такого-то числа, отряд в две роты штыков, сотню казаков и в одну пушку встретил на перевале к такому-то лесу сброд чеченцев в таком-то количестве. Хищники рассеяны по степи…»
«…Выйдя такого-то числа, таким-то отрядом, напали на такие-то аулы. Аулы уничтожены дотла, население бежало в горы…»
«…В сожженном ауле таком-то в плену остались одни грудные дети…»
«…Отмечаем беспредельную храбрость офицеров таких-то…» — то есть приказ о Лермонтове «налицо» был вписан в книгу, где рассказывалось без всяких прикрас о кавказской кампании Николая I, той кампании, которую следует по существу называть не войною, а организованным вырезыванием людей на Кавказе, ибо война протекала «экзертициями», когда горцы — старики, дети, женщины — уничтожались поголовно, их аулы выжигались и сравнивались с землей, их стада угонялись на кормежку русских солдат и в казачьи степи. Понятно, почему «дикари» «безумели». Война шла во имя покорения Кавказа — Двуглавому Белому Орлу, дабы горцы были — «покорны»!

"Штосс" – это повесть о романтической любви, начатая Лермонтовым незадолго до смерти и оставшаяся неоконченной. Пильняк сетует: ему бы с его талантом только о любви и писать, а он... Удивляется: с одной стороны, Лермонтов воспевает первобытную жизнь кавказских горцев, с другой – разит тех же самых горцев с беспримерной храбростью. Поступает, разумеется, в духе своего времени - дворянская честь, присяга. Юношеский пыл поэта поостыл, когда тот столкнулся лицом к лицу с горцами в реальной жизни, на реальной войне. Вот и в памяти горцев остались не романтические воздыхания, а факты истребления. И тогдашнего, и сталинского, и совсем недавнего. В памяти африканцев тоже остаются века работорговли. Европейцам, вероятно, тогда казалось, что это в порядке вещей, к примеру, испанцам. В XVII веке те уничтожали американских индейцев в количествах, которым уступает число жертв обеих мировых войн ХХ века.

Неизвестный атвтор. Ночлег работорговцев. Рис. XIX века

Об этой странной двойственности я и решил рассказать, а заодно попытаться понять другой, уже современный феномен - африканский расизм как ответную реакцию на европейский. Белого человека в Африке сегодня часто воспринимают как донора: белый платит за все. Даже за молитву. В Аддис-Абебе священника-единоверца из православной Греции не пускали в храм без входной платы, как туриста. Еще лет двадцать назад такого не было, белых побаивались, колониальная память была слишком свежа. Я и сам прожил почти все 80-е годы в Мозамбике и помню, как поначалу мозамбиканцы, завидев меня на тротуаре, почтительно переходили на другую сторону дороги. Потом переходить перестали, но здоровались. Потом и здороваться перестали.  

Постепенно Лермонтов обретал в моем воображении африканские черты, как и положено  прямому литературному наследнику африканца Пушкина. Эфиопы в селькой местности совсем другие, чем в городе. Как и сто, и двести, и тысячу лет назад, они пашут, сеют, собирают плоды, пасут скот. По-деревенски, приветливы и простодушны, их лица не омрачены постоянной городской заботой. Лермонтов точно воспел бы их, если б судьба забросила его сюда, как Гумилева, в составе какой-нибудь экспедиции.

Послушать московских гостей пришли примерно поровну и наши соотечественники, работающие в Эфиопии, и сами эфиопы. Я честно порекомендовал аудитории романы Макушинского, Сорокина и Григоренко. А Лермонтова читали вслух – любимые стихи. Читали русские и эфиопы. В том числе и два эфиопских поэта. Для них это было нелегким испытанием, слишком велика фонетическая разница между древним амхарским языком и куда более новым русским. Иные звуки поэтам совсем не давались. Так же, как нам - их имена, слишком сложные для русского уха и глаза. Оба поэта переводят на амхарский русскую классику, в том числе Бунина и Чехова, пытаются издавать, правда, не слишком успешно.

Пушкин здесь, конечно, издан, а в центре Аддис-Абебы недавно стоял и его бюст. Сейчас на этом месте (говорят, что временно, до установки настоящего памятника) реклама крупной электронной фирмы.

 

А что знаем мы об африканской литературе? Почти ничего. Эрудиты вспомнят, наверное, южноафриканского писателя Джона Максвелла Кутзее, лауреата Нобелевской премии 2003 года. Правда, из Африки он давно уехал. А суперэрудиты назовут имя Воле Шойинки из Нигерии - драматурга, поэта и писателя, и тоже Нобеля за 1986 год. И все.

Об Африке и в русской литературе негусто: стихи Николая Гумилева, путешествовавшего перед Первой Мировой по Абиссинии (другое название Эфиопии), главы из "Фрегата "Паллады" Ивана Гончарова, да бессмертный "Айболит" Корнея Ивановича Чуковского.

Я к тому, что пропагандировать русскую культуру в Африке - дело хорошее, но вряд ли перспективное. Интерес к чужой культуре - это прежде всего следствие экономической и политической экспансии. Недаром и в английской, и во французской, и в португальской литературах и кино найдутся произведения, посвященные африканским колониям. Эти языки и делят между собой в качестве государственных почти весь континент.

Вероятно, древняя культура Абиссинии да имя Пушкина стали причиной того, что эфиопские поэты пришли нас послушать. А вот в Кении и Танзании, куда мы отправились после, собирались только соотечественники. Снова под крылом черным-черно, где-то справа должна остаться гора Кения, пересекаем экватор и садимся уже в Южном полушарии, в Найроби, в столице финансового центра Африки - Кении.

Нофото - вандола!

По пути из аэропорта, под одним из мостов, почти в городе пасутся зебры, прямо как у нас коровы. На горизонте сверкают зарницы. Вот и дождь. Его бы можно было назвать тропическим, если бы не высота - Найроби тоже в горах, хоть и ниже Аддис-Абебы. Дышать легче, да и не жарко, спится в эту ночь хорошо.

Найроби выглядит вполне по-европейски, парки, скверы, небоскребы. Не слышно, кстати, и муэдзинов, ислам в Кении исповедует около 10%; населения, в основном на побережье. Другой здесь и язык, уже чисто африканский - суахили. В основе его языки банту - многочисленного племени, населяющего сегодня большую часть Африки, но есть и арабские заимствования.

 

На встрече в Русском Культурном центре стихов не декламировали, зато про современных писателей слушали внимательно, их имена знали, их читали и теперь сравнивали впечатления. О Кении написано много книг, снято много фильмов. Самый известный, пожалуй, "Из Африки" Сидни Поллака с Мерил Стрип в главной роли. Он поставлен по роману датчанки Карен Бликсен, до Второй мировой войны жившей неподалеку на кофейной плантации. Теперь это пригород Найроби, а в ее доме - музей. Держа в уме название книги и фильма, покупаю в магазине чай Out of Africa.

В Мозамбике мне почти не довелось бывать в саванне - все эти годы шла гражданская война, за пределы столицы выехать удавалось редко. В столице Мапуту водились разве что вездесущие мартышки на городском пляже, да змеи в парках. Работал зоопарк, но такой нищий, что и смотреть больно. Проживали там лев с бельмом на глазу, слон (он умер от голода) и бегемот в грязном колодце - выныривал, раскрывал чудовищную пасть, и посетители радостно бросали в нее пачки печенья, не снимая оберток. Главной же достопримечательностью считался шимпанзе Жоау. Подходишь к клетке, просишь по-португальски: Danca, Joao! (Cтанцуй, Жоао!). Он сделает пару переворотов назад и протягивает лапу через прутья. Не за едой, за куревом. Берет зажженную сигарету, и смолит по-настоящему, взатяжку.

В Кении все не так, это страна заповедников, как и соседняя Танзания. Мы отправились на юго-запад, в Масаи Мара. Там за пограничной с Танзанией рекой Мара он переходит в легендарный национальный парк Серенгети. Спускаемся с гор прямиком в Большой африканский Разлом, который начинается в Мозамбике, проходит вдоль всех великих африканских озер, потом по Красному морю и дальше уже по морю Мертвому.

На спуске посреди дороги сидят невозмутимые гиббоны в ожидании подачки. Приходится тормозить и аккуратно их объезжать. Разлом - широкая долина, а по обочинам пошли писать  пастухи со стадами горбатых зебу, торговки фруктами-овощами, как в России, ослики, гиббоны. Асфальт кончается, начинается каменистый проселок, сто километров едешь часа четыре. Повсюду масайские деревеньки - загоны для скота, а вокруг них мазанки из тростника, скрепленного навозом. Масаи все в непременных красных накидках от солнца, а ночью – в одеялах. В одной руке обязательное копье или палка, в другой - частенько мобильный телефон.

 

Масаи - сегодня знаменитый туристический бренд. И в Кении,  и в Танзании устроены специальные резервации, где за хорошие деньги можно поглазеть на их быт и от души фотографировать. Мне повезло увидеть их в естественной среде, кочующими с стадами по кенийской саванне. Никакой романтики, тяжкий ежедневный и опасный труд. В книге швейцарки Коринны Хофманн "Белая масаи" (по ней тоже снят фильм) героиня приезжает в Кению с другом отдохнуть на здешних роскошных пляжах, но в первый же вечер влюбляется в воина-масаи, выходит замуж, уезжает с ним в деревню, и любовь мало-помалу уходит вместе с романтическим флером. Лермонтовская, по-своему, история.

В заповеднике ночуем в палатках с удобствами, даже с водой из скважины и с электричеством от дизеля утром и вечером. Здешний сторож - масаи, разумеется, - предупреждает: ночью на улицу ни-ни. И точно, сперва рядом адово прохохотала гиена, затем метрах в ста ниже по склону, тяжко вздыхая прошло стадо слонов, а под утро - львиный прайд. Тонкий брезент - неважная защита от страха.

С рассветом мы едем через масайское село. На его окраине ровный строй, словно войско, большого стадо зебу. Очевидно, вожди дают разнарядку: кому на какие пастбища идти. Масаи кочуют здесь тысячи лет, это их земля, но с некоторых пор это еще и национальный заповедник, так что конфликты с властями неизбежны. Время от времени государство пытается масаи выселить.

Одна из главных проблем всей Африки - племенная. Земля поделена между разными народностями, и любое нарушение хрупкого баланса влечет за собой кровавый конфликт. Как, например, в Руанде двадцать лет назад между хуту и тутси. К тому же колонизаторы когда-то поделили Африку между собой таким образом, что многие племена оказались разделенными государственными границами. Полукочевым народам, тем же масаи привыкнуть к этим условиям почти невозможно.  

 

Вдруг в рации различаешь в потоке суахильской речи уважительное "симба". Львица. Буквально пять минут назад она завалила зебру и тащит ее в буш. Вокруг вертятся четыре львенка: дети, завтракать! Оглядываюсь назад: ба! грифы! Стервятники стоят полукругом и терпеливо ждут окончания завтрака, который еще не начинался. Между ними вздорным менеджером ходит птица-секретарь, а чуть поодаль на камушке - орел. Что кажется мне странным: орлы ведь не большие поклонники падали.

Но краше всякой симбы жираф. Жирафы не только по-гумилевски изысканны, но и чертовски любопытны, подходят вплотную, разглядывают свысока. Тут же за поворотом - нечто большое посреди дороги. Свежий, почти еще не тронутый клювами и зубами труп жирафа. Костей, скелетов, черепов здесь великое множество. Вся борьба за выживание как на ладони. Возвращаемся через то же масайское село. Стоило приостановиться, как откуда ни возьмись, стайка женщин с побрякушками. Когда-то было наоборот: европейцы везли туземцам бусы, меняли их на бивни и львиные шкуры.

 

Только направишь объектив, как раздается гортанный хор: нофото, вандола! Перевод ясен: не снимай, а снимаешь - гони доллар! В магию снимка африканцы уже вряд ли верят. Но в какой-нибудь отдаленной деревушке фотографии еще боятся. Был со мной в Мозамбике четверть века назад такой случай. Я намерился запечатлеть очень живописного старика, а тот вдруг замер, воздел руки и покорно спросил: "Сеньор будет меня убивать?" Сфотографироваться - означало для него потерять душу, умереть.

Той же дорогой, через Разлом, поднимаемся в Найроби. На прощальном ужине довелось мне попробовать крокодилье мясо. Ощущение, что ешь сухую солоноватую осетрину - гадость, в общем-то. Крокодилы, впрочем, со своей стороны, к нашему мясу относятся не столь привередливо. На днях читал: съели в ЮАР незадачливого игрока в гольф, который вытаскивал из озерка упавший мячик.

Как я стал мизунгу

Снова короткий ночной перелет, не увидел справа снегов Килиманджаро, а вот уже и Дар-эс-Салам. Хоть и не столица, но самый крупный и важный город Танзании. Государственные языки те же, что и в Кении - английский и суахили. И, как повсюду в Африке, в каждом племени свой язык.

Люди побережья кажутся совсем другими в сравнении с прагматичными кенийцами. Танзанийцы больше сибариты. Причем, артистичные: Танзанию можно назвать родиной  современного западного искусства. К югу обитает одно из самых знаменитых африканских племен - маконде. Мужчины режут из черного дерева удивительные скульптуры. В начале ХХ века их выставили в Париже. Эффект получился неожиданным. Вдохновленные ими европейцы, в том числе и молодой Пикассо, бросились ваять и рисовать то, что впоследствии назвали абстракционизмом и сюрреализмом.

 

Уже сравнительно недавно, в середине прошлого века Танзания дала миру еще один художественный бренд - тинга-тинга. По имени художника Эдуардо Саиди Тингатинга.  Сначала тот рисовал красочные орнаментальные картинки на стенах домов, потом - на квадратных картонках 60х60 см. Теперь же целые художественные артели заняты производством тинга-тинга.

Здесь, если верить ученым, появились первые хомо сапиенс - где-то в районе озера Танганьика. Над этим озером я испытал когда-то одно из самых ярких ощущений в жизни. Это было в Замбии, на границе с Танзанией, крыши танзанийского поселка виднелись справа на склоне холма. Танганьика туманилась далеко внизу, терялась в джунглях. Во мне вдруг возникло отчетливое чувство, что я родом отсюда. Где-то внизу, в тех полускрытых вечерним туманом джунглях жила миллионы лет назад митохондриальная Ева - праматерь всех людей на свете. Похожее сильное ощущение тоже связано с Африкой. В Мапуту на Дне рождения приятеля-португальца были гости, около сотни, граждане ЮАР и Чили, Нигерии и Болгарии, Швеции и Китая. Утром, вспоминая долгую беседу с одним из гостей, я никак - хоть убей - не мог вспомнить цвет его кожи. Потрясающее чувство человеческого единства.

За четверть века здесь многое изменилось. Реальность такова, что в Дар-эс-Саламе белому человеку настоятельно не рекомендуют прогулки. По третьему закону Ньютона: сила белого действия прошлых веков равна силе сегодняшнего противодействия коренных. Конечно, свою роль играет бедность, но если грабителю представится выбор между благополучным соотечественником и мизунгу (то есть, белым), он без колебаний предпочтет "облегчить" чужака.

В некоторых племенах Танзании белизна наделена магической силой. Стойкое поверье здешних мест: рука альбиноса (предпочтительно живого) приносит богатство. В Дар-эс-Саламе, рассказал гид, по наказу колдуна прямо на улице некие люди отрубили юноше-альбиносу кисть. И, вероятно, разбогатели.

 

Услышав эту историю, я дежурно подумал о Лермонтове, рраздели он судьбу Джозефа Конрада - поляка по крови, родившегося России, уехавшего из нее в юности, скитавшегося по южным морям, осевшего в Англии и ставшего - уникальный случай в мировой культуре! - классиком английской литературы. Лермонтов тоже ведь мог отправиться за впечатлениями, как любимый им Байрон, сначала на родину предков в Шотландию, а там... Судьба могла бы занести его и в Африку. Служил бы привычно в колониальных войсках, писал бы "Героя нашего времени", но на кенийском или танзанийском материале. Несомненно, у Лермонтова вышел бы шедевр, как и "Сердце тьмы" у Конрада. И Фрэнсис Форд Коппола снял бы по нему слегка иной шедевр "Апокалипсис сегодня".  

Во дворе Русского Культурного центра постройки еще XIX века - огромное манговое дерево. Людей собралось немного: и душно, и поздно, и будни. Местных жителей, как и в Кении, не было вовсе. На другой день мы отправились на лучший из океанов – Индийский, теплый и здесь почти безопасный. Знаменитые доу - арабские парусные лодки с двумя балансирами, как и тысячу лет назад, выдолблены из дерева. На них арабы шли через океан, добираясь до Индии, Малайзии и западных  берегов Африки. Как раз вернулись с уловом рыбаки, стали вытягивать лодку на берег, я пошел поглазеть.  Процессом руководил, разумеется, самый старый и мудрый. Приветствую:

- Джамбо! (добрый день!)
- Си-Джамбо (добрый!) - в ответ.
- Can I help you? - предлагаю помощь.

Капитан кивает: вставай рядом. Лодка тяжеленная, вдесятером мы едва выволокли ее в безопасное место, так, чтобы не унесло приливом. Улов не впечатлил - с десяток небольших рыбин, кажется, макрелей. 

К вежливому джамбо тут добавляют и знаменитое суахильское акуна матата (нет проблем!). И им веришь, потому что африканца от европейца отличает легкое отношение к жизни, простая беспечность. Есть проблема - нужно ее решить и как можно скорее, чтобы тут же забыть. И не только ее саму, но и опыт ее решения.

За полчаса до отъезда спускаюсь во двор. Там суета, музыка, песни. Один из залов Русского центра арендован под свадебную церемонию. Достаю камеру, снимаю. Подходит парень, тоже с камерой, и говорит на смеси суахили и английского, тыча в мой дешевый маленький фотоаппарат:

- Мизунгу, мизунгу, хочешь хороший снимок - купи у меня!
- Вандола?
 
 

Снимки автора

 

Все материалы Культпросвета