Показать меню
Дом Пашкова
Брассай. Разговоры с Пикассо
Брассай. Пикассо. Париж. 1939

Брассай. Разговоры с Пикассо

Об одном дружеском визите в мае 1960-го

22 января 2015

Венгр Дюьла Халаш из Брассо (ныне румынский Брашов), трансильванский эмигрант, стал Брассаем во Франции. После Первой мировой войны он приехал в Париж, мечтая стать художником. Успех его фотографий ночного Парижа повернул Брассая к фотоискусству, в котором он преуспел. Брассай – живое око, - писал Генри Миллер, с которым фотограф дружил долгие годы. Он становится добрым приятелем парижских знаменитостей и фотолетописцем Пабло Пикассо. Брассай снимает его работы настолько искусно, что вызывает восхищение художника. Брассай записывает свои впечатления, и литература тоже дается ему легко. Первый опыт документальной прозы - «История Марии», в которой Брассай записал свои разговоры с домработницей. Следующим героем стал Пикассо. Результат превзошел ожидания. Присутствие Пикассо столь сильно, будто он собственнй персоной беседует с читателем о картинах, скульптурах, собаках, тореадорах и обо всем на свете. Для этой публикации мы выбрали из книги рассказ Брассая о его визите на виллу Пикассо в Канне 18 мая 1961 года.
 

Книга издана в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и издательства Ad Marginem.

 

 

В половине третьего на Каннских холмах, напротив «Калифорнии». Вилла Пикассо — солидная, но совершенно такая же, как и те, которыми застроена вся округа со времен великих герцогов, славной эпохи Лазурного Берега… Но сады… Судя по всему, рука садовника их не касалась: сосны, кипарисы, эвкалипты, мимоза, мушмула, олеандры, жимолость росли там, как им вздумается, душа друг друга в объятиях пышной зелени. Из этого буйства удавалось вынырнуть только пальмам, которые вдыхали морской воздух и вглядывались в голубой горизонт Средиземного моря… Как случилось, что этой заурядной вилле выпала честь принять под свой кров Пикассо и его богатства и даже вдохновлять его на творчество в эти последние годы, вписав таким образом свое имя в список рядом с Бато-Лавуар, Буажелу, Валлори, дворцом Гримальди? Объяснить это можно отчасти отвращением, которое Пикассо питал ко всему, на что можно было навесить бирку «хороший вкус», его нежностью ко всему смешному, несуразному, странному — а вилла буквально ломится под тяжестью лепнины, виньеток и украшений из искусственного мрамора. Только его равнодушие к местам своего обитания и склонность доверяться провидению могут объяснить этот выбор… Именно так он возложил на Канвейлера заботу о переезде мастерской с Монмартра на Монпарнас во время своего свадебного путешествия с Евой, «моей красоткой», а позже поручил Розенбергу найти ему квартиру, в то время как сам, далеко от Парижа, переживал в Испании страстный роман с Ольгой. Я собираюсь позвонить, но, к моему великому удивлению, решетчатая калитка не заперта. Жена сторожа объявила о нашем приходе хозяину. Во дворе никого. В гараже — несколько машин, среди которых царит внушительный белый «линкольн». Справа от крыльца — старый знакомый: «Олень» из парка Буажелу. Налево — странный металлический цветок с оборванными лепестками, взорвавшийся смертоносный снаряд. На крыльце появляется Пикассо — под защитным тентом над лестницей он кажется совсем маленьким — и целует меня в обе щеки. Он совсем не изменился. Обтягивающий шерстяной свитер, лицо коричневое от мистраля и жаркого солнца, по-прежнему крепкий как скала и в глазах — прежний огонь… Он ведет нас в свою «мастерскую» — анфиладу из трех просторных комнат, залитых светом, проникающим через широкие, застекленные оконные проемы, выходящие в парк. В сущности, с тех пор как мы познакомились на улице Боеси, ничего не изменилось, разве что вокруг стало просторнее да вещей собралось больше. Я очень счастлив видеть его снова. К сожалению, я не увижу Жаклин Рок, его молодую подругу, с которой он познакомился в Валлори и которая делит с ним жизнь уже шесть лет. Она только что перенесла операцию, но Пикассо спокоен. Ей уже лучше, ее отправили на «Калифорнию».

Брассай. Пикассо. Канн, Мужен. 1960

ПИКАССО. Я часто вас вспоминаю… У вас ведь недавно прошла выставка рисунка и скульптуры, так? Я о ней слышал. Я вообще в курсе всего… Сколько мы с вами не виделись?

БРАССАЙ. С 1947 года, по-моему. Тринадцать лет…

ПИКАССО. Неужели? Целых тринадцать лет? А почему вы не приезжаете меня повидать?

Сколько раз мне хотелось к нему пойти… Это желание особенно мучило меня во время фестиваля в Каннах в 1956-м, где показали не только «Тайну Пикассо», но и мой фильм «Пока есть животные»…

БРАССАЙ. Я довольно много времени провожу на Лазурном Берегу… В Эз у меня есть дом. И в мыслях я часто к вам приходил. Но звонить вам…

ПИКАССО. Это вы зря… Я больше не хочу видеть новых лиц. Зачем? Но для старых друзей я всегда дома… И поскольку я живу как затворник, даже как заключенный, их посещения для меня тем более дороги… Такой известности, как у меня, не пожелаю и злейшему врагу… Я страдаю от нее физически… И защищаюсь по мере сил… День и ночь живу за дверями, запертыми на два оборота ключа…

Жильберта Брассай. Брассай и Пикассо. Канн, Мужен. 1966

БРАССАЙ. Но калитка была открыта…

ПИКАССО. Она была открыта потому, что я вас ждал и приказал к половине третьего ее отпереть…

БРАССАЙ. Если я правильно понял, вы живете как в крепости. А для друзей опускаете подъемный мост…

ПИКАССО. Увы! Примерно так…

БРАССАЙ. А Вовенарг? Там вы разве не защищены?

ПИКАССО. Там еще хуже… Набегает огромное количество зевак. И они наблюдают за нами в бинокль… Караулят каждое движение… очень может быть, что в данный момент кто-то наблюдает за нами с Леринских островов в телескоп… Если бы я действительно хотел спрятаться от чужих взглядов, мне бы пришлось задвинуть шторы на этих окнах… Но в этом случае я лишил бы себя возможности видеть парк и весь этот пейзаж, который мне необходим… Это ужасно…*

ПИКАССО. Но это не все. Еще одна опасность подстерегает меня здесь: на соседнем участке строится высоченное здание с немыслимым количеством этажей… Мало того, что оно закроет мне вид на Леринские острова, вдобавок все его жильцы смогут наблюдать за нами со своих балконов… Возможно, мне придется бежать из этих мест… А что вы делаете на побережье?

БРАССАЙ. Я приехал сюда на три недели, чтобы повидаться с Генри Миллером. Он — член жюри фестиваля. Днем он очень занят, а вечера мы проводим вместе… Он тоже боится славы: опасается, что, если его произведения будут публиковать в Соединенных Штатах, покоя у него не будет…

ПИКАССО. Я его понимаю… Зачем нужно еще больше денег, если их и так достаточно? Если ты будешь богаче, чем прежде, то все равно не сможешь съесть четыре завтрака или четыре обеда… Богат я или беден, я все равно буду курить все те же сигареты «Голуаз»… Единственные, которые люблю… Ну и что? Кстати, не могли бы вы дать мне сигаретку? В доме не осталось ни одной…

БРАССАЙ. Я хотел бы представить вам Генри Миллера… Он просто жаждет с вами познакомиться. Но сегодня очень неудачный день… У него киносеанс в три часа… А приходить к вам на три минуты ему не хочется…

ПИКАССО. Генри Миллер вызывает у меня восхищение. А что, если вы приведете его ко мне после фестиваля?

Пока мы разговариваем, Пикассо посматривает на Жильберту: в своем зеленом платье с рисунком она выглядит так по-весеннему…

ПИКАССО. Откуда вы родом?

ЖИЛЬБЕРТА (смеясь). Я имею некоторое отношение к Каталонии…

ПИКАССО (смотрит на нее потеплевшим взглядом). Вы из Каталонии? Я сразу понял по вашим глазам, что вы не здешняя… Что вы оттуда. Каждый из нас родом из своей страны. А откуда конкретно?

ЖИЛЬБЕРТА. Я думаю, вы ничего не слышали о маленькой деревушке в Восточных Пиренеях, где родился мой отец…

ПИКАССО. Скажите, как она называется… Я те края знаю неплохо

ЖИЛЬБЕРТА. Совсем маленькое местечко… И название смешное: Каудиес-де-Фенуйедес…

ПИКАССО. Я прекрасно знаю Фенуйедес… Это в Руссильоне, высоко в горах, совсем рядом с испанской границей… А вы говорите по-каталонски?

ЖИЛЬБЕРТА. Всего несколько слов… Boutifares…

Пикассо смеется и задает ей вопрос по-каталонски, которого она не понимает.

ПИКАССО. Я вижу… Вы не очень хорошая каталонка…

БРАССАЙ. Во всяком случае, она обожает эти края. Очень любит сардану…

Пикассо поднимает руки и начинает насвистывать мелодию сарданы… Перед нами — молодой и подвижный каталонец, он танцует, и его ноги, обутые в забавные замшевые мокасины, ритмично скользят в характерном движении по инкрустированному паркету. Кажется ли ему, что он в Гозоле, над долиной Андорры, где некогда, свободный и счастливый, пил и охотился с тамошними крестьянами, танцевал с девушками, гулял с контрабандистами, носился верхом на муле? Или в Сере, в Восточных Пиренеях, где в молодые годы он с друзьями Браком и Маноло столько раз проводил лето? Он танцевал сардану. Он родом оттуда. «Каждый из нас родом из своей страны…»

Брассай. Пабло Пикассо и Хайме Сабартес в кафе де Флор. Париж. 1939

БРАССАЙ. Приехав однажды в Барселону воскресным вечером, я испытал потрясение. Играла музыка — резкая, будоражащая… Большая площадь была заполнена народом — молодые девушки, парни… Сумки, куртки свалены в кучи на мостовой, и вокруг каждой кучи змеится живой круг из танцующих… Это выглядело так необычно… Особенно лица людей — серьезные, почти печальные… Ни смеха, ни улыбки… Все очень торжественно… У меня было ощущение, что я присутствую на религиозной церемонии…

ПИКАССО. Но сардана — это очень серьезно! И совсем непросто! Надо считать шаги… В каждой группе есть ведущий, который делает это за всех. Этот танец — как причастие для души… Он стирает классовые различия. Богатые и бедные, молодые и старые танцуют все вместе: почтальон с директором банка, прислуга — рука об руку со своими хозяевами…

Я показываю ему альбом граффити, который только что вышел в Германии. Чтобы его посмотреть, мы садимся вокруг маленького круглого столика…

Я стараюсь воспроизводить наши разговоры как можно точнее, однако без контекста они выглядят как рыба, вынутая из воды: им нечем дышать… МастерскиеПикассо, где бы они ни находились, каковы бы они ни были, всегда производят очень сильное впечатление. От потрясения меня спасало только то, что я бывал там часто. Но я не видел Пикассо тринадцать лет. Большинство из сделанного им за это время мне незнакомо. И я чувствовал себя незащищенным… Мне случалось испытывать эмоциональный шок: однажды в порту Танжер на меня напала целая толпа носильщиков-арабов, они орали, яростно жестикулировали, хватали меня за грудки, вырывали кто пальто, кто чемодан. В Стамбуле, на пустыре в Пера, меня окружил плотным враждебным кольцом целый табор цыган. В бразильской Баии я столкнулся с группой черных подростков, которых так возбудил вид моей камеры, что они принялись танцевать сарабанду вокруг своего пленника… Но никогда я не чувствовал себя таким внезапно и безнадежно потерянным, как на этой вилле… Искусство и природа, творчество и легенда, рыцарство и коррида, народные картинки, Олимп, Вальпургиева ночь — на меня разом обрушилось все… И разом заговорило, дергая вправо и влево, толкая со всех сторон, сдирая живьем кожу, хлеща по обнаженным нервам… Пока я с ним говорю, из глубин огромных комнат мне подмигивают «Авиньонские девицы». Что они здесь делают? Разве их место не в Музее современного искусства в Нью-Йорке? И что означают непривычные цвета на полотне? А эти бронзовые бычьи головы? Когда они появились? Я никогда не видел их в репродукциях… А откуда взялось это огромное, раскинувшее лучи по стене, бледное, как зимой, необычайной красоты солнце? Из Мексики? И кто его автор? А эти серебряные чашки? При виде их я уронил свой мундштук, который Пикассо, опередив меня, поймал на лету и протянул мне. В восемьдесят лет его мышцы все так же гибки и эластичны, а реакция стремительна, как и раньше… Я с удивлением рассматриваю его брюки с необычным рисунком — в горизонтальную полоску… Похоже на шелк-сырец… Или неотбеленная шерсть, тканная вручную? Откуда эта одежда? Я вглядываюсь в его лицо, повернутое ко мне профилем, и считаю складки, берущие начало в углу глаза и расходящиеся веером в разных направлениях: ко лбу, к уху, по щеке. Когда он смеется, его профиль разрезают двенадцать лучей… А что это за вихревое движение вокруг нас? Коричневые, черные и белые пятна? Надо же, это бассет… А тот, что не отстает от него ни на шаг, далматинец? А вот и еще один, третий, боксер… Я готов к тому, что из всех уголков и закоулков мастерской выбегут еще десятки и даже сотни собак: два бульдога из Монружа, его первый парижский фокстерьер, великое множество Фриков, Эльфтов, Казбеков…

Брассай. Казбек, одна из собак Пикассо. Мастерская на улице Гранд-Огюстен, 7. Париж. 1944

Все собаки, которые были у Пикассо за всю жизнь, и те, которых он хотел бы иметь… Я слушаю его, но параллельно все предметы, сделанные его руками, собранные им или попавшие сюда тайными путями, притягивают мой взгляд, не отпускают его: «Беременная женщина», пока еще гипсовая, с разбухшим животом и торчащими грудями; керамическая сова; журавль… Я пытаюсь понять, из обломков чего сделана эта птица. Хвост, скорее всего, из лопаты; длинная шея, похоже, из куска кабеля… А хохолок — это старый газовый кран?.. А ее тонкая лапа? А эти графины, бутылки, бронзовые фрукты, братья и сестры «Стакана абсента», как и он раскрашенные масляной краской? Когда это все сделано? А три огромных прожектора, направленных на мольберт? Я их где-то уже видел… Ну конечно! В серии, написанной им в этой мастерской. К испытанию чувств добавляется волнение от того, что я после стольких лет снова вижу Пикассо, слышу его голос, ставший, как мне показалось, более низким, ощущаю на себе его взгляд. От этого клубка воспоминаний, приведенных в движение, от прошедших тринадцати лет, которые надо нагонять, от тысячи вопросов, которые необходимо задать… Мысли бьются в моей голове, как возбужденные пчелы в улье, как муравьи в растревоженном муравейнике… Как верно передать свои ощущения от этой безумной лавины чувств, образов, слов, как рассказать о волнении, в которое они меня повергают, о памяти, которую они растревожили? Поскольку я привык к глобальному видению и мгновенному действию, меня сбивает с толку вынужденно произвольный характер их изложения… Это как если бы дирижер предложил своим музыкантам играть симфонию не всем вместе, а исполнять свои партии по очереди, в случайном, необязательном порядке… Только запись в духе симфонической партитуры, разнесенная на разные уровни в количестве, соответствующем количеству впечатлений и эмоций, которые необходимо передать, могла бы дать более или менее верное представление о подобных мгновениях, переполненных через край и столь драгоценных для меня. Скорее всего, это был бы лишь искусственный прием, лежащий вне «правил игры», регулирующих речь, и все же: как иначе можно восстановить в их контексте сказанные здесь слова, чтобы сохранить в них дух подлинности?..

 

Брассай. Скульптурная мастерская Пикассо в Буажелу. 1932

Итак, мы сидим вокруг маленького круглого столика, и Пикассо листает мою книгу «Граффити»… Я объясняю, что привел в книге его высказывания об этом виде живописи… «В каком банке вы сделали на стене тот рисунок, о котором рассказывали?» — спрашиваю я.

ПИКАССО. Вроде бы Б.Н.С.И. Спросите у Сабартеса… Он точно знает… Как он поживает? Прекрасно. По-прежнему на своем посту… Каждое утро на улице Сент-Огюстен, как и в былые времена… Иногда он приезжает повидать меня — в Канны или в Вовенарг, — потому что я в Париж не езжу…

Пикассо находит в альбоме главу «Язык стен». Мазки кисти, которыми закрашивают надписи на стенах, его удивляют.

ПИКАССО. Как хорошо вы сделали, что это сфотографировали… Ваши снимки показывают природу и пределы абстрактного искусства… Штрихи кистью очень красивы… И красота их естественна… Но такие штрихи, если они не имеют смысла, картиной никогда не станут. Мне тоже случается так работать кистью, и иногда достигнутый эффект напоминает абстрактное полотно… Но за ним всегда что-то стоит: арена, бык, море, горы, толпа людей… Чтобы прийти к чему-то отвлеченному, надо начинать с конкретного… Глава «Рождение лица»: в нее я собрал лица, сделанные из двух или трех дырок**.

Подобных лиц у меня много. Те, кто делает с них гравюры, идут прямиком к знаку. Искусство — это язык знаков. Когда я произношу слово «человек», я вызываю в памяти образ человека; слово стало его знаком. Знак не представляет его так, как могла бы это сделать фотография. Две дырки — это знак лица, достаточный, чтобы вызвать его в сознании, не представляя его… Но не кажется ли вам странным, что это можно сделать таким простым способом? Две дырки — это ведь очень отвлеченно, если принять во внимание, насколько сложен человек… А наиболее отвлеченное, возможно, и есть высшая степень реальности…

Брассай. Пикассо. Скульптура из муляжа коробки. 1940-е

Когда мы доходим до главы «Маски и лица», Пикассо восклицает: «Это Руо!», «А это Клее…» В главе «Животные» он долго рассматривает птицу, которую я принял за голубя…

ПИКАССО. Голубь? Я бы сказал, что это скорее ласточка… Я так говорю потому, что ее крылья накладываются друг на друга, как ножницы… Хотя вполне возможно, что это и не голубь, и не ласточка, а просто Птица. Птица как понятие

А вот глава «Любовь». Его внимание привлекают два сердца, наложенных друг на друга валетом, словно в тесном объятии.

ПИКАССО. Просто изумительно! Я видел на стенах тысячи сердец, но в виде такого созвездия — впервые…

В главе «Примитивные образы» самое сильное впечатление на него производит голова ацтека. Он восторженно восклицает: — Выглядит столь же роскошно, как фасад собора!.. Ваша книга устанавливает связь между нынешним искусством и примитивными художественными техниками… Она показывает — и это очень важно, — что абстрактное искусство сродни мазку кисти или текстуре стены… Что бы там ни думали и ни говорили, художник всегда, даже вопреки своему желанию, что-то копирует… И когда ты отказываешься от обнаженной натуры, за которую надо платить столько- то франков в час, то «позировать» тебе начинают другие вещи… А вместо стены их запечатлевают на цементе… Изобретение одного норвежского художника. Мои граффити увеличены и просечены с помощью электрических ножниц… Они предназначались для одного дома в Барселоне, и каждый рисунок был высотой в два-три этажа… Я хочу показать вам макет…

И Пикассо, не без труда, но без колебаний продирается сквозь хаос своей мастерской, обходит бумажные утесы и направляется к следующей за ними куче, откуда вынимает конверт с нужными фотографиями. Здание с гигантскими стенными росписями вырисовывается на фоне четырех причудливых башен собора Саграда Фамилия.

БРАССАЙ. Скоро вы составите конкуренцию Гауди… Когда я снимал эту архитектуру в Барселоне, Пратц отвел меня к вашей сестре и к Вилато, в Пасео-ди-Грасиа. Я был поражен, узнав, сколько в Барселоне ваших произведений… Вместе с теми, что хранятся в тамошней галерее, хватило бы на «Музей Пикассо».

ПИКАССО. Этот вопрос обсуждается… Городские власти хотят купить для этого какой-то древний замок. Посмотрим…

Я спрашиваю, откуда это большое солнце, что висит на стене…

ПИКАССО. Как раз из Барселоны… Это ломоть от ствола пальмы. Такие солнца носят процессии в Вербное воскресенье… Чудесное, правда? Некогда я сам делал картины из пальмовых листьев…

ЖИЛЬБЕРТА. Вы знаете эти предметы, которые на Пасху продаются в Ницце возле церкви? Пальмовые листья обрезаны и сложены в несколько раз. Иногда бывает очень красиво!

ПИКАССО. Эти украшения типичны для Средиземноморья… И обратите внимание, какие нежные тона… Когда они высыхают, то становятся светлее и как бы прозрачнее… Настоящие солнца, приносящие радость, ведь правда?

И тут он открывает мне тайну «Авиньонских девиц», которые занимают в мастерской доминирующее место.

ПИКАССО. Подойдите поближе и посмотрите… Это гобелен… Один милейший парень из Тулона забрал себе в голову непременно сделать его с обычной почтовой открытки… Многие мои посетители находят его ужасным и считают все это кощунством… Они не находят на гобелене моих красок… а мне как раз это и нравится… Моих красок не было уже на репродукции, и этот умелец придумал другие… В сущности, это совсем другая картина, но напоминающая «Авиньонских девиц».

Мы обходим мастерскую. Пикассо показывает мне необычный шкаф из красного дерева с большим количеством плоских ящичков.

ПИКАССО. Этот шкаф принадлежал Матиссу, но поскольку я каждый раз, попадая к нему, им восхищался, родственники после его смерти подарили шкаф мне… Матисс заказывал шкаф для себя, хотел, чтобы он был высоким и чтобы в нем было сорок ящиков — складывать туда рисунки… Прекрасные пропорции, не правда ли? Когда я смотрю на него, то думаю о Матиссе; они очень подходили друг другу.

БРАССАЙ. А этот великолепный тотем с Новых Гебридских островов?

 ПИКАССО. Тоже подарок Матисса…

Неподалеку от тотема сверкает и переливается всеми своими блестками и позументами костюм тореро.

ПИКАССО. Это грустная история… Светящийся костюм, который вы видите, принадлежал матадору Чикуэло П. Он мне его и прислал… Сам он умер трагической смертью. Если бы его убил бык! Так нет, он погиб в дурацкой авиационной катастрофе… Сегодня матадоры постоянно переезжают с места на место, они все время куда-то спешат. И гораздо больше их погибает в авиационных и автокатастрофах, чем от рогов быка… Его уже не было в живых, когда я получил этот костюм… Как последний знак дружбы…

Я спрашиваю, ходит ли он, как прежде, на бой быков…

ПИКАССО. Да, ведь это моя страсть… Но у меня не всегда есть возможность… Тогда я присутствую на арене лишь мысленно, слышу звуки пасодобля, вижу толпу зрителей, выход cuadrilla, первого быка, который атакует пикадоров… Однажды невозможность поехать на корриду меня так расстроила, что я принялся воображать себе все ее этапы… И это меня так увлекло, что вот уже несколько месяцев каждый вечер я делаю на эту тему несколько рисунков китайскими чернилами…

Мы обсуждаем его большую выставку в галерее Тейт, организованную Роланом Пенроузом. Я спрашиваю, собирается ли он сам поехать в Лондон…

ПИКАССО. Зачем мне тратить время на то, чтобы посмотреть на собственную живопись? У меня хорошая память, и я прекрасно помню все свои картины… Но я дал организаторам на время много своих полотен и уже поимел из-за этого множество неприятностей… Там выставляется только живопись и кое-что из последних произведений… Будет, кстати, и большой занавес для балета «Балаганчик». Эти выставки мне мало что дают… Мои старые картины меня больше не интересуют… Гораздо больше любопытства у меня вызывают те, что еще не написаны…

Брассай. Скульптурная мастерская Пикассо в Буажелу. 1932

Среди новых скульптур есть бронзовые, которые раньше были керамическими — Пикассо мне объясняет, что он отдал в отливку те из терракотовых изваяний, которые для этого годились; здесь же и его главное произведение — «Коза», сделанная из ивовой корзины, пальмовых ветвей, консервных банок и кувшинов из обожженной глины. При виде их я не могу удержаться, чтобы не сказать ему: — Никто и никогда не сможет издать действительно полного каталога ваших произведений… Не успеет появиться новая книга о вашем творчестве, как оказывается, что она уже недостаточно полна… Целых четыре года мы полагали, что сумели собрать все ваши скульптуры… Но нет. С тех пор мне попалось уже несколько совершенно новых, которых не было в нашей книге… А совсем недавно я видел в продаже занятную деревянную скульптуру — вашу, она была похожа на негритянского идола… Репродукций с нее я не встречал нигде. Я знаю только три ваши скульптуры кубистского периода: двух «Обнаженных женщин» и «Мужчину с квадратной головой». И я не знал, что существовал еще и этот ребенок…

ПИКАССО. Я и сам о нем забыл… Вы знаете, что это было на самом деле? История такая. Маленькая дочь моей домработницы очень хотела куклу… Я жил тогда на Монмартре и был беден как церковная мышь… И тогда вместо куклы я сделал ей эту «кубистскую» фигурку… Не помню, понравилась ли она девочке… Мне также неизвестно, через сколько рук прошла эта деревянная статуэтка до того, как попасть на аукцион в «Отель Дрюо»…

БРАССАЙ. Канвейлер хотел бы выпустить новое издание с вашими скульптурами — итоговое, если можно так выразиться… Печатать будет какой-то издатель из Штутгарта… Он просил меня сфотографировать ваши скульптуры, сделанные после 1947-го

ПИКАССО. Это можно сделать когда хотите. И ломать их тоже… Я шучу, разумеется, но все фотографы — чудовища, а самый ужасный из них — Ман Рэй. Сколько же он попортил моих произведений!.. Даже тех, которые испортить невозможно…

Разговор переходит на серию серебряных подносов.

ПИКАССО. Автор этих вещей — Франсуа Гюго… Брат Жана Гюго, великолепный мастер… Я сделал для него несколько рисунков… Все предметы — из серебра. Производит впечатление, правда? И при всем том получается не намного дороже, чем бронза… Он собирается сделать для меня несколько золотых украшений…

Снова появляются три собаки. Та, что я принял за бассета, на самом деле оказалась таксой. Ее зовут Лумп. Боксер Ян — слепой. Пикассо рассказывает, что его слепота ничуть не мешает ему ориентироваться в пространстве и появляться на зов… Черно-белый пес — великолепный далматинец. «Вы можете видеть его на многих моих картинах», — говорит Пикассо. На сундуке, на серебряном блюде — наполовину съеденный пирог, изгрызенный изнутри, как размытый морем утес…

ПИКАССО. Это итальянский хлеб с изюмом. Он называется panettone. Мы съели половину, если мне не изменяет память, года два назад… А потом я о нем забыл… Для мышей настоящее лакомство, да? Они начали его подъедать, прогрызли внутри настоящие лабиринты. И я оставил хлеб для них… Теперь он совсем высох и стал твердым как камень. Но я его не выбрасываю. Сейчас он так же прекрасен, как скалы в Ле-Бо… Вы не находите?

На «Калифорнию» спускается ночь. Долгие часы беседуем мы с Пикассо, и он кажется неутомимым: говорит, расспрашивает, показывает все, что нам интересно, водит по закоулкам своего лабиринта. Я принес с собой пачку рукописей. Несколько месяцев назад, разбирая бумаги, я нашел коробку с надписью «Разговоры с Пикассо». Перечитал и принес показать ему. Узнав, что это наши с ним беседы, он не удивился. В свое время он читал, и ему понравилась моя «История Марии» и разговоры, собранные в бистро во время оккупации.

ПИКАССО. Вы и правда записывали все это? Очень интересно! Давайте сядем и вы прочтете несколько страниц…

Я читаю фрагменты о некоторых моих «визитах» к нему, выбирая куски наугад. Двадцать страниц, тридцать… Он просит почитать еще… Внимательный, задумчивый, улыбающийся, он слушает, иногда прерывая меня, чтобы что-то уточнить или дополнить историю какой-то деталью… К примеру, когда я читаю о моем приходе к нему с танцовщицей Мариной де Берг, он останавливает меня.

ПИКАССО. Вообще-то я так и не рассказал ей, как закрепляют трико. А это делается с помощью монетки! В свое время Ольга*** использовала в этих целях дырявую монету в одно су… Ее заворачивают в ткань, и трико держится… Каждое ремесло имеет свои маленькие секреты, которые не выдумаешь… Это я и хотел рассказать танцовщице… А кстати, что с нею сталось? Эта Марина была такая веселая, такая проказница…

БРАССАЙ. Она бросила балет и постриглась в монахини…

Я вынужден прервать чтение… В семь часов Генри Миллер ждет нас во Дворце фестивалей. Мы поднимаемся. Пикассо кладет руку на пачку рукописных листов и говорит мне: — Это так же верно, так же подлинно, как и ваши граффити… Ваши записи необходимо издать…

Уходя, я думаю о трех или четырех рисунках гуашью, посвященных бою быков, которых никто и никогда не увидит. Никакой коллекционер и никакой музей не сможет их купить, потому что 18 мая 1960 года, вместо того чтобы рисовать их, Пикассо посвятил целый вечер нам, своим друзьям…

 

* Вчера в вечерней газете я прочитал интервью с Брижжит Бардо и был поражен, насколько схожи их жалобы на тяготы славы: «Сейчас все стало хуже, чем когда бы то ни было. Настоящее безумие. У меня машина с откидным верхом, но я не могу его открывать. Терраса и сад для меня недоступны: там все просматривается с помощью биноклей и телеобъективов. По вечерам я вынуждена запираться у себя в доме, а для каникул выбирать необитаемый остров… Но жить в пустыне совсем не весело… Бывают моменты, когда я готова бежать к пластическому хирургу, чтобы он сделал мне другое лицо».

** В эту серию входят, в частности, «Стоящая купальщица» 1929 года и несколько женщин- манекенов, датированных 1930 годом. К такой форме воплощения Пикассо обращался и позже в большом количестве своих скульптур.

*** Ольга Хохлова (1891-1955) – русская балерина, первая жена Пикассо. Художник прожил с ней с 1917 по 1935 годы.

 

Брассай. Разговоры с Пикассо. Ad Marginem. 2015

Перевод с французского Наталии Чесноковой

См. также
Все материалы Культпросвета