Показать меню
Любимые стихи
Февральские праздники
© Дом-музей Бориса Пастернака в Переделкино

Февральские праздники

Борис Пастернак. 125

10 февраля 2015 Полина Барскова

У каждого читателя есть в жизни им читаемого поэта момент, представляющийся ключом, настоящим золотым ключиком, ну или там камертоном, по которому настроена вся эта история.

Поскольку в жизни поэта, как и в любой жизни, как и в читателя жизни, моментов много, то мнение меняется — сегодня важным кажется одно, завтра — другое. Калейдоскоп крутится и вертится. Во всей жизни, да-да, естественно творческой, а что можно ответственно считать не творческой, про что точно известно — это-де не ляжет в копилку-мясорубку? - поэта Бориса Пастернака именно сегодня мне кажется самой важной ночь, проведенная им перед тем, как совершить  утренние водные процедуры, вставить челюсть, провести потеющей холодной рукой по слишком жестким волосам и, выйдя в комнате к похожей на гриб, потемневший после дождя, Зинаиде Николаевне оповестить ее, что сейчас он пойдет в тюрьму забирать то, что произвела там во тьму она, Ивинская.

Как во многих неудобных ситуациях Зинаида Николаевна, вероятно, предпочла сосредоточиться на преферансе, сочтя (и отчасти справедливо!) всю эту идею вульгарной, опасной и бессмысленной. И вот он туда пошел и ничего там не нашел, ничего ему не дали. Потому что ничего (ничего!) живого, полезного дать там не могли. И он шел туда и он шел оттуда и всё же он не сошел с ума. Очень сильный был поэт Борис Пастернак. Какая в поэте сила? — известно какая, сила слов, иногда затмевающая силу совести, силу разума, все прочие способности.

Сила его слов была такова, что за много лет до гётевская Маргарита запела, заблеяла в тюрьме о смерти своего дитяти его голосом  (его голос так весело, щедро дошедший до нас кажется именно высоконько блеющим) свою безумную песенку о любви и расплате, о дне Святого Валентина:

Заутра Валентинов день,
И с утренним лучом
Я Валентиною твоей
Жду под твоим окном.
 
Он встал на зов, был вмиг готов,
Затворы с двери снял;
Впускал к себе он деву в дом,
Не деву отпускал.

Поэт Пастернак был себе всегда равен, вроде бы не от мира сего, яростный сего мира потребитель, влюбленный в поэта Маяковского, в Вождя, в фамфаталистую Ивинскую – тут взвоет от предательства Шаламов, а веком позже остроумная нашей героини-жертвы обличительница воскликнет для меня: Вы себе не представляете, какой красоты, какой изысканности у неё были лодыжки! (прям тебе облизывющийся Дон Гуан, приметивший лишь уууузенькую пятку).

И вот обладательница таких узких косточек выкидывает на тюремный пол, а поэт идет в тюрьму поузнавать, не дадут ли ему это — и это важнее, чем все жалкие нарциссные попытки самоубийства и запах йода, желание славы, страх бесславия, невстречи с сиротой Мариной, выпячивание пропитанного нежностью к себе и своим романа о революции и проч. и проч.

Вот он идет весь разъятый бедой, весь сырой, свет жестокосерд, ему ниоткуда нет помощи — он идет на свидание. Каждого читателя можно спросить: “Что ты помнишь наизусть?” и получится миленькая такая мозаика, полная горсть идиосинкразий, тиков и запинаний сердцепамяти. Ну вот я помню такое – про февраль, про метель, про то, что ничего ты тут не поделаешь, уже не исправишь:

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему…
 
* * *

Свидание

Засыпет снег дороги, 
Завалит скаты крыш. 
Пойду размять я ноги: 
За дверью ты стоишь. 

Одна, в пальто осеннем, 
Без шляпы, без калош, 
Ты борешься с волненьем 
И мокрый снег жуешь. 

Деревья и ограды 
Уходят вдаль, во мглу. 
Одна средь снегопада 
Стоишь ты на углу. 

Течет вода с косынки 
По рукаву в обшлаг, 
И каплями росинки 
Сверкают в волосах. 

И прядью белокурой 
Озарены: лицо, 
Косынка, и фигура, 
И это пальтецо. 

Снег на ресницах влажен, 
В твоих глазах тоска, 
И весь твой облик слажен 
Из одного куска. 

Как будто бы железом, 
Обмокнутым в сурьму, 
Тебя вели нарезом 
По сердцу моему. 

И в нем навек засело 
Смиренье этих черт, 
И оттого нет дела, 
Что свет жестокосерд. 

И оттого двоится 
Вся эта ночь в снегу, 
И провести границы 
Меж нас я не могу. 

Но кто мы и откуда, 
Когда от всех тех лет 
Остались пересуды, 
А нас на свете нет? 

1949

См. также
Все материалы Культпросвета