Показать меню
Дом Пашкова
Формы и содержания
Лев Рубинштейн – лауреат литературной премии "НОС".РИА Новости

Формы и содержания

Терехов, Осокин, Рубинштейн, Водолазкин. Обзор литературных премий-2013

30 декабря 2013 Игорь Зотов

Кому нравится попадья, кому - свиной хрящик. В конце года критики традиционно упражняются в признаниях в любви, кто попадье, кто хрящику. Попробую и я понять, что и почему мне нравится. За точку отсчета возьму произведения, которые претендовали в этом году на главные российские литературные премии: эти книги с большой долей уверенности можно назвать лучшими, ведь отбирали их разные люди самым демократическим образом.

Сразу оговорюсь: даже и при таком отборе случаются забавный казусы. Вот пример. Когда-то и я был причастен к премиальному процессу. А однажды и самым непосредственным  образом: в 2002 году я выдвинул на премию "Национальный бестселлер" книгу Александра Проханова "Господин Гексоген". И Проханов выиграл! К моему большому изумлению... Ох, помнится, и наполучал я тогда отповедей: мол вознес до небес литературные достоинства прозы державника и ретрограда, мол, предал идеалы свободы за тридцать сребреников.

Между тем никаких литературных достоинств я не превозносил, а ровно наоборот - утверждал, что роман картонный, герои ходульные, идеология сомнительная. Единственным же достоинством я признавал могучий прохановский пафос в утверждении его собственных ценностей, тот пафос, которого напрочь лишена так называемая либеральная литература - вялая, эстетствующая, не имеющая никакого общественного веса. Вот у кого нужно бы поучиться! - говорил я.

Была и еще одна, личная, и, не скрою, отчасти циничная причина моего поступка. Я хотел на практике проверить способность премиального механизма превратить любое произведение в популярное. Руководством к действию мне служил любимый с юности роман Бальзака "Утраченные иллюзии", в котором газетчики с легкостью фокусника возвышали и предавали забвению любого писателя или поэта. В результате, "Гексоген" на пару лет стал настольной книгой, правда, лишь в пределах Садового кольца. Ими, как правило, и ограничивается популярность книг-лауреатов любой литературной премии в России.

 

НОС: Рубинштейн

Открывает премиальный сезон в феврале премия с чудесным именем "НОС" - то есть "Новая отечественная словесность". Эта премия в авангарде, ее задача - открывать новые имена, новые смыслы, новый язык. Как и повесть Гоголя "Нос", которая по праву считается предтечей новых течений мировой литературы ХХ века - абсурдизма и сюрреализма.

 Лев Рубинштейн,  Ирина Прохорова, Алексей Моторов. Вручение премии "Нос". Фото: Глеб Щелкунов/Коммерсантъ 

В этом году лауреатом назван поэт и журналист Лев Семенович Рубинштейн с книгой "Знаки внимания". В ней собраны его колонки в разных изданиях. Умные и остроумные, они о чем угодно: от таинственного исчезновения тараканов из московских домов до ожидания "конца света" по календарю майя:

Другой остроумный человек заметил, что Россия — страна, как известно, самая самобытная в мире — грядущий конец света встретит дважды: один раз вместе со всем миром, а чуть погодя, через тринадцать дней, мы будем иметь счастливую возможность отметить еще и Старый Конец света. Это, согласитесь, внушает некоторый оптимизм.

Я настороженно отношусь к сборникам газетных и журнальных статей, собранных под книжной обложкой. Газета, как известно, живет один день. Журнал - неделю, две, месяц - в зависимости от периодичности. Ровно столько живут статьи и заметки, в этих изданиях напечатанные. Даже самые, казалось бы, сенсационные. Но с колонками Рубинштейна не так. Они останутся актуальными долгое время, еще и потому, что не содержат никаких сенсаций. Пресловутый "информационный повод" забудется, а их все равно будут читать, потому что стиль Рубинштейна от времени зависит мало. Не вижу, поэтому, большой беды в том, что "НОС" не открыл в этот раз нового имени: Рубинштейн получил премию, что называется, по совокупности заслуг.

 

Национальный бестселлер: Фигль-Мигль

В начале лета вручается премия "Национальный бестселлер". Вроде бы название ее в противоположность "Носу" - не призывает к новизне, а только к рейтингу продаж. Увы, итоги всех "Нацбестов" говорят нам: книги-лауреаты никогда не обретали всеобщей популярности, их тиражи почти не менялись в сторону увеличения.

Фигль-Мигль и Виктор Топоров. PhotoXpress

В этом году национальным "бестселлером" объявлен роман "Волки и медведи" филолога из Петербурга Екатерины Чеботаревой, скрывавшейся за темными очками и издевательским псевдонимом Фигль-Мигль. Любопытно же вот что: победа Фигля-Мигля стала возможной лишь благодаря голосу почетного члена жюри премии: в голосовании "Волки и медведи" набрали поровну баллов с романом "Красный свет" Максима Кантора.

По мне, обе эти книги совершенно равнозначны и настолько же противоположны. Равнозначны они в том, что бестселлерами, вроде книг Дэна Брауна или Эрики Джеймс, им не бывать.

Противоположность же двух главных книг "Нацбеста" - в пресловутой борьбе формы и  содержания. Меня в школе учили, что форма должна соответствовать содержанию, что только в этом случае дескать, и возможен шедевр. Не вижу причин отказываться от этого знания. 

Я не понимаю, зачем художнику Максиму Кантору понадобилось писать романы? Ну, хорошо, не писать - публиковать. Или называть романами обширные публицистические высказывания на общественно-политические темы. В моем разумении, литература - это прежде всего факт языка. Когда язык и ритм прозы диктуют и систему образов, и коллизии, и сам сюжет. Невозможно языком Достоевского написать роман Толстого, а языком Толстого - рассказ Чехова. Все будет иным, все поедет, перевернется с ног на голову. Сравните романы Достоевского с его публицистическими статьями - это же небо и земля. В его прозе одной только силой языка являются чудесные прозрения, тогда как в публицистке и язык другой, и прозрений никаких. Не укусит в его статьях Ставрогин градоначальника за ухо, а Кириллов - Петрушку за грязный палец... А ведь в этом-то Достоевский. Вот и у Кантора в романах язык публициста порождает невнятные образы и ситуации.

В этом смысле мне была бы гораздо ближе проза Фигля-Мигля.

"Волки и медведи" написаны в модном сегодня жанре антиутопии. И с языком-то тут как раз все хорошо. Он действительно хорош и разнообразен. Да и сама Чеботарева о том же в одном из интервью:

Мне всегда казалось, что можно сделать в литературе что-то хорошее, опираясь исключительно на слова, на самодостаточность фразы. У Флобера была такая мечта - написать роман, в котором не было бы ни сюжета, ни персонажей. Который держался бы в воздухе сам по себе только силою слов...

Не знаю, как могла бы выглядеть такая проза. Возможно, она будет прекрасна. Когда-нибудь. Но не у Фигля-Мигля в "Волках и медведях". Этот роман из недалекого "будущего" Санкт-Петербурга разбивается на тысячи хорошо написанных фрагментов. Каждый мог бы стать прекрасным физиологическим очерком, но всё вместе в цельную картинку не складывается. Вряд ли и сама автор ее не видит.

Кстати, в прошлом году "Нацбест" завоевал роман, в котором форма и содержание сосуществуют в полной гармонии. Это "Немцы" Александра Терехова (речь о них впереди). С этой точки зрения победу Фигля-Мигля можно назвать шагом назад. 

 

Большая книга: Водолазкин

Следующей по времени была "Большая книга" - премия распиаренная, со сложной системой отбора и голосования, и, следовательно, - вроде бы и с наибольшей точностью попадания именно в лучшую, большую книгу. Как бы не так. Каждая из книг-лауреатов  по-своему неплоха, но на "Большую" они не тянут.

Будь моя личная, отнюдь не демократическая воля, я бы переставил лауреатов местами.

А именно: первое место отдал бы журналисту и писателю Юрию Буйде за его "автобиографическую фантазию" "Вор, шпион и убийца".

Второе бы оставил критику и историку Сергею Белякову книгу "Гумилев, сын Гумилева". Это жизнеописание знаменитого историка, сына Анны Ахматовой и Николая Гумилева - Льва Гумилева.

Сергей Беляков, Евгений Водолазкин, Юрий Буйда. Илья Питалев/РИА Новости

А уж главному победителю, специалисту по древнерусской филологии Евгению Водолазкину за "неисторический роман" "Лавр" вручил бы почетную "бронзу".

Любопытно, что все три книги - биографии. Две реальные и одна вымышленная.

Как раз у Буйды она получилась и самой цельной, что немудрено - свой же опыт. Непростой и поучительный. Те, кто читал другие его книги, возможно, поймут, как пресуществился опыт долгой жизни в депрессивном Калининграде-Кенигсберге в тот самый "магический реализм", который критики нередко приписывают его прозе, называя Буйду чуть ли не русским Маркесом.

События из своей личной жизни Буйда перемежает в книге мини-рассказами из жизни чужой.

Ближайшим нашим соседом был дюжий седобородый старикан Добробабин, кавалер четырех Георгиевских крестов и трех орденов солдатской Славы. Он был замечательным плотником, столяром и бабником. Рассказывали, что однажды он закрыл в гробу заказчика, чтобы тот «пообвыкся», и пока тот обвыкался, так отходил хозяйку, что она ему заказала еще один гроб – для следующего мужа. Женщины с усмешечкой называли старика Кавалером.

Маркес - не Маркес, дело не в этом. Я немного представляю себе, каким трудом Буйда, в советские времена журналист районной газеты (то есть самой что ни на есть кондово-пропагандистской), делал свою писательскую биографию. Подъем на рассвете, крепкий чай - и за письменный стол покуда хватает сил и времени. Потом на службу, где слова и смыслы совсем другого ряда и рода.

Расшифровку странного на первый взгляд названия для автобиографии автор дает на ее страницах: 

Когда я открыл ей, что хочу стать писателем, она сказала:
— Это ремесло вора, шпиона и убийцы. Писатель подглядывает, подслушивает, крадет чужие черты и слова, а потом переносит все это на бумагу, останавливает мгновения, как говорил Гете, то есть убивает живое ради прекрасного…


О "Гумилеве" Белякова по существу лучше скажут специалисты-историки. Известно, что их отношение к "пассионарной теории этногенеза", придуманной Львом Николаевичем Гумилевым, неоднозначное. Но, с точек зрения литературной и познавательной, - хорошая, правильная биография.

"Лавр" Евгения Водолазкина, который и стал "Самой Большой книгой" 2013 года, - это вроде бы житие средневекового русского целителя. Но вроде бы и не житие, поскольку житие подразумевает линейное повествование, а в романе Водолазкина, то тут, то там возникают приметы иных эпох, в том числе и нашей. К примеру, пластиковые бутылки в лесу. Мало того, рефреном через весь роман проходит мысль о том, что "времени нет". Эту мысль автор иногда остроумно подчеркивает, смешивая в одном абзаце древнерусский, современный русский и бюрократический языки:

Приходится с горечью констатировать, сказала настоятельница, что травмы пострадавшего мало совместимы с жизнью. Впрочем, смерть для брата нашего Устина не является предметом совсем уж незнакомым: брат наш Устин яко оплакания достоин хождаше, обаче внутренний человек в нем обновися

Кажется, такого еще не бывало в исторической (хоть автор и называет свой роман "неисторическим") беллетристике.

Но ощущение того, что автор с какого-то момента как бы перестает понимать, что ему делать со своим героем, не оставляет уже с середины книги. Трижды Водолазкин меняет ему имя, но с каждым новым именем ничего принципиально нового о герое мы не узнаем. Ну, целитель, и что? Одно событие в "Лавре" сменяется другим, и так до самого успения героя. А драматического напряжения не возникает. В эталонном "Житии протопопа Аввакума" герой имен не меняет, события жизни своей описывает в строгой последовательности, а драматизм как забирает читателя с самого начала, так и не отпускает до финала. Каждый эпизод - коллизия, будь то смерть любимой черной курочки-кормилицы, или сибирская тюрьма:

Посем привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филиппова поста в студеной башне; там зима в те поры живет, да Бог грел и без платья! Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет, Мышей много было, я их скуфьею бил, - и батожка не дадут дурачки! Все на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей было много. Хотел на Пашкова кричать: "прости!" - да сила Божия возбранила, - велено терпеть.

Да и много короче "Лавра" исповедь Аввакума - ничего лишнего.

Смотрите статью Вячеслав Курицына про «Лавр».

 

Русский Букер: Волос

В коротком списке "Русского Букера" - шесть книг. И в нем тоже нашлось место для "Лавра". Остальная пятерка на мой взгляд - что называется "крепкая проза". Или "все как у людей": завязка-кульминация-развязка. Можно читать, а можно и не читать - с равным успехом.

Андрей Волос. Виталий Белоусов/РИА Новости

На сей раз жюри сочло лучшим роман "Возвращение в Панджруд" Андрея Волоса. Тоже биография, как и "Лавр", и тоже вымышленная, хотя герой ее персонаж исторический - великий таджикский поэт Абу Абдаллах Рудаки, основоположник, ни много ни мало, классической персидской поэзии. Только вот о жизни его известна самая малость. Волос смело берется за ее реконструкцию.

Еще в 90-е, Волос с романом "Хуррамабад" (в нем - о судьбах таджиков и русских после распада СССР) выигрывал и "Антибукер", и даже саму Государственную премию.

"Возвращение" - это совсем не житие, а роман в классическом смысле. Слепой старик-поэт возвращается из Бухары на родину в сопровождении юноши-поводыря. В путевые события вплетается история жизни Рудаки. Все хорошо, гладко, поучительно, и, конечно, не обошлось без аллюзий на сегодняшнюю российскую жизнь. На мой взгляд, "Возвращение" выгодно отличается от других книг списка своим "просветительством". Когда я говорил знакомым - вполне образованным людям - что это книга о Рудаки, все они поднимали брови: о ком, о ком? Теперь же, если прочтут, узнАют. Возможно, что и самого Рудаки откроют (хотя, его-то, конечно, лучше на фарси читать...). 

Тот же Буйда назвал русский язык Волоса "прекрасным". А вот я как раз в языке и не уверен. По сравнению с тем же "Лавром", в котором язык и ритм действительно свежи и остроумны, в "Возвращении" - и то, и другое - ровное, обычное. Экзотические словечки - "туй", "мазар" или "чапан" - не придают пущей достоверности происходящему, а вот странные для исторической реконструкции событий 10-го века в Средней Азии понятия "редактировать", или "мордоворот", или модный, но и чудовищный канцеляризм "касаемо" - по глазам бьют. 

 

Андрей Белый: Осокин

Денежное содержание старейшей из российских премий - "Андрея Белого" в сотни тысяч раз меньше остальных: один "деревянный" рубль. Кстати, и самая престижная премия во Франции - Гонкуровская "стоила" прежде 1 франк (теперь - 10 евро). Это очень важно. Да, в отличие от Франции, где "гонкуру" обеспечены и слава, и тиражи, "андреи белые" утешатся разве что популярностью в узких филологических кругах. Но и это дорогого стоит с  пресловутой "точки зрения вечности".

Писатель Денис Осокин. Екатерина Чеснокова/РИА Новости

Впрочем, нынешнему победителю рублевой премии в номинации проза - казанскому  филологу-фольклористу Денису Осокину грех жаловаться. Две его книжки - "Овсянки" и "Небесные жены луговых мари" экранизированы режиссером Алексеем Федорченко по его же, Осокина, сценариям. Любопытно, что "Небесных жен" Осокин написал почти 10 лет назад, а книга издана недавно, после выхода фильма.

Критиков "Небесные жены" смутили -  как их толковать? Как осовремененный поволжский фольклор? Или же как фольклоризированную поволжскую современность? 38 небольших эротических, мистических, этнических... - да каких угодно, потому что эти определения неточны -  новелл, названных по именам героинь (все на "о").

Сам Осокин говорит так:  В этой книге происходит замес волшебного, фантастического, бытового совершенно неразрывным образом. Люди примерно так и живут...

Вот именно. Мы жили, живем и будем жить - мифотворчеством, сами того не сознавая. Как раз об этом в "Небесных женах". Не стоит сравнивать их с "Вечерами на хуторе близ Диканьки", Гоголь писал свои этносказки, находясь как бы снаружи, в романтической традиции (вот, посмотрите, как богат, как сочен украинский фольклор!), Осокин же пишет свою прозу как бы "изнутри" мифа. Поэтому она не похожа на привычную литературу.

Заболела Одоча - героиня одной из новелл, долго болеет. Наконец, понял отец ее, в чем дело:

так и так дочка. – сказал отец. – что ты рябине сделала? одоча изумленно на лавке села – потом улыбнулась – потом еле-еле встала и из дома одна пошла – похромала к большой рябине. целовала ее и гладила – листья и бурую кору – плакала – улыбалась. и рябина простила ее – утром одоча поправилась.

"Небесных жен" не нужно толковать, в них либо погрузишься с головой, как в свой, родной и теплый, миф, либо скользнешь равнодушно, как мимо мифа чужого и холодного. По-моему, так.

 

Бонус: Терехов

Писатель Александр Терехов. Руслан Кривобок/РИА Новости

Александр Терехов почестями не обделен: он и второй лауреат  "Большой книги-2009"  за роман "Каменный мост", и победитель "Нацбестселлера-2012" за роман "Немцы".  Вот и в уходящем году его "Немцы" вошли в финал "Большой книги", и, честно скажу, для меня загадка, почему они не выиграли? "Немцы" на голову лучше остальных финалистов.

Это роман из жизни современных российских чиновников, написанный Тереховым, так сказать, по свежим впечатлениям: он сам трудился в одной из московских префектур несколько лет назад.

Сижу в поликлинике - в простой, районной. Линолеум стелили тут еще в эпоху Гостомысла, да и стены в вековых подтеках. По коридору идет уборщица с ведром и тряпкой. Лет семьдесят ей, а все еще красавица. Полы помоет, зайдет в магазин: сыра кусочек да хлеб батон, дома сядет на кухне чай пить: лампочка тусклая, в углу телевизор верещит, за окном слякоть - оттепель. На улице зальется сирена "скорой". Вот и меня так повезут, - подумает старушка, - по пробкам. Довезут?

Смотрю, как возит она тряпкой по гостомыслову полу и вспоминаю главного героя "Немцев" Эбергарда. Вечерами он наводит свой бинокль на "мир живых", на окна соседних домов. В "Немцах"-то живых  героев нет , в "Немцах" героями - мертвые. Самый важный вопрос, которым они задаются: кому "заносит" Путин? И действительно: кому? Коли всякая власть от Бога, стало быть Ему и заносит. А Предвечному - "заносы" к чему? Спустит их обратно на землю, и по новой застучит , запыхтит вечный российский двигатель "заносов" и "откатов": деньги потекут ручейками, сольются в реки, и все шире, все полноводнее. И все мимо, мимо, мимо живых, мимо и этой старушки-красавицы.

Терехов виртуозно описывает мертвый чиновничий мир, безжалостный механизм его прозы напоминает мне скорее не Гоголя, а Бальзака - у того тоже ведь все живое заранее обречено на гибель. 

И вот еще важная деталь "Немцев": в романе, кроме мертвецов, есть и один-единственный живой герой, вернее - героиня. О ее существовании мы узнаем в самом начале, но представить ее нам воочию Терехов не спешит. Настолько не спешит, что ближе к середине понимаешь: знакомство состоится только в финале. Оно и станет финалом. И вот тогда-то мы узнаем: оживит встреча с ней мертвого Эбергарда или нет.

На мой взгляд, "Немцы" - лучший роман из тех, что попали в премиальные списки. Однако и в нем я вижу один, но существенный недостаток.

Любую книгу, написанную современным автором я прежде всего проверяю на прочность: а вот через сто лет станут ее читать?  Многовато, по-моему, в "Немцах" сиюминутного, всяких мелких деталей, слишком подробно что ли расписан в них мертвый мир. С годами механизм изменится, станет совершеннее что ли, - в Сколково постараются. Нанодетали какие-нибудь... Атрибуты же, описанные Тереховым, всякие ООО и РУБОПы, "морально" устареют и забудутся. Пока же они роднят "Немцев" с производственными романами советского времени. По сути, он таким и являлся бы, если бы не финал. 

О других книгах, которые вышли в последнее время, и наверняка будут претендовать на лавры в новом году, в новом же году и поговорим. 

 

Все материалы Культпросвета