Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2015 году: Холод

Русская литература в 2015 году: Холод

О новом романе Андрея Геласимова

27 февраля 2015 Игорь Зотов

Андрей Геласимов. Холод. ЭКСМО. 2015

Геласимов – один из наиболее титулованных писателей России, лауреат многих литературных премий, в том числе - «Национального бестселлера-2009» за роман «Степные боги». Переведен на многие иностранные языки, слывет самым популярным современным русским писателем во Франции.

Содержание его нового романа «Холод» мало согласуется с названием. Можно с равным успехом поставить на титуле и «Жару», и «Голод», и «Жажду» – роман с таким названием, кстати, у Геласимова есть – то есть любое слово, означающее аномальное состояние человека или природы. Ничего аномального в романе нет. Разве что лютый якутский холод, который вроде бы должен заставить героев проявить в экстремальных условиях свою суть, как это бывает в кинематографических и литературных блокбастерах. Геласимов, впрочем, с легкой иронией открещивается от этого жанра:

Справа по-прежнему разворачивался абсолютно безжизненный и плоский пейзаж из высокобюджетной фантастики про закованные в ледяной панцирь планеты.

«Холод» все-таки не фантастика, а вполне традиционная психологическая драма. Да и странно было бы ждать от реалиста Геласимова «блокбастера». Читателю остается толковать «холод» не как природную, а как душевную аномалию: оледенела не внешняя среда, а внутренний мир главного героя, успешного театрального режиссера Филиппова. Природа же только дублирует состояние души: из человека вырывается адский холод, вымораживая все окрест.

К тому же, по аналогии с понятием «абсолютного нуля», который, как известно, царит только в межзвездной пустоте, автор вводит в повествование альтер эго героя – демона пустоты. Этот персонаж призван подкрепить идею морального краха. Опустившись дальше некуда, до абсолютного нуля, герой либо гибнет, либо начнет подъем к теплу.

Это наблюдение подтверждает одно из интервью Геласимова:  

… в «Холоде» речь идет скорее об отчуждении человека от самой идеи жизни, и на фоне подобного отчуждения любые политические, социальные либо нравоучительные аллюзии хоть и возможны, однако не исчерпывают проблематику. Более того, они неизбежно поверхностны. Центральный персонаж романа сознательно отказывается от мировоззрения, в рамках которого любой свой поступок надо рассматривать с точки зрения собственного бессмертия. А поскольку на бессмертие ему наплевать, становится очевидным, что до такой мелочи, как жизнь, ему вообще нет никакого дела. Это и есть холод.

Казалось бы, раз автор сказал, значит так оно и есть на самом деле, или так должно быть. Однако, все не так просто. Несмотря на авторские разъяснения и на эпиграф – строчку из песни Тома Уэйтса: ад – это кромешный холод, в романе не удается ощутить холод режиссера Филиппова.

Филиппов летит в родной город, чтобы встретиться с другом-сценографом, который оформлял его первые спектакли, и благодаря которому он стал знаменит на весь мир. Летит, чтобы совершить очередную подлость – воспользоваться эскизами друга для постановки спектакля в Париже. Спектакль придуман другом, но места в контракте ему не нашлось. Выясняются и более леденящие подробности из жизни героя. Но уже в самом начале авторская ремарка заставляет усомниться в холодности героя:

Филиппову было стыдно. Все связанное с этим чувством ушло из его жизни так давно и так основательно, что теперь он совершенно не знал, как себя вести, как вообще себя ведут те, кому стыдно, а потому волновался, подобно девственнику накануне свидания с опытной женщиной. Впереди было что-то новое, что-то большое, о чем он мог только догадываться, и теперь он ждал этого нового с любопытством, неуверенностью и как будто даже хотел встречи с ним. Стыд бодрил его, будоражил, прогонял привычную депрессию и скуку.

Дочитав «Холод» до конца, думаешь: а где же холод? Не было его. Убери автор из романа упоминания об аварии, из-за которой город остался без тепла, и не ощутишь ничего, кроме привычной атмосферы провинциального отечественного неуюта. Ничего особенно холодного не происходит и с героем. Разве только шок, который мог быть вызван чем угодно, да хоть встречей с бывшей любовницей, или со своей – гипотетической - дочерью. Шок оборачивается началом морального возрождения, что ли. Но вовсе не с абсолютного нуля. 

Вполне возможно, что Геласимов не решился отказаться от искушения внешне красивой «ледяной» идеи, но так и не сумел ее воплотить. Термодинамика его книги вызывает в памяти знаменитую главу  «У Тихона» из «Бесов» Достоевского, где тон задают слова из Апокалипсиса, который архиерей Тихон цитирует своему гостю Ставрогину:

И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твоя дела; ни холоден, ни горяч: о есть ли б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты жалок и беден, и нищ, и слеп, и наг?

Как и Ставрогин, Филиппов тоже выглядит поначалу теплым, готовым быть изблеванным. При этом Тихон точно предсказывает полную «заморозку» Ставрогина:

Вас поразило, что агнец любит лучше холодного, чем только лишь теплого, — сказал он; — вы не захотели быть только теплым. Предчувствую, что вас борет намерение чрезвычайное, может быть, ужасное.

А у Геласимова с самого начала, с описания чувства стыда, очевидно, что герой, по меньшей мере, не остынет. И слава Богу.

См. также
Все материалы Культпросвета