Показать меню
Дом Пашкова
Григорий Сковорода и Арсений Тарковский
Катерина Ткаченко. Г. Сковорода. 2010. Фрагмент. Литературный музей. Харьков

Григорий Сковорода и Арсений Тарковский

О тех, кто выбирает сети, когда идет бессмертье косяком

11 марта 2015 Виктор Филимонов

                                                       

                                                                 Я жил, невольно подражая Григорию Сковороде...

                                                                                                    Арсений Тарковский, 1976

 

Так случилось, что поэт Арсений Тарковский уже в семь лет прикоснулся к тайнам любомудрия Григория Саввича Сковороды (1722-1794), чему немало поспособствовал доктор Афанасий Иванович Михалевич. Он был друг бывшего народовольца Александра Карловича Тарковского, отца маленького Муца (детское прозвище Арсения Александровича), и его коллега по ссылке.

Григорий Сковорода, украино-русский странствующий философ – «старчик», поэт, баснописец и педагог, внес существенный вклад в восточнославянскую культуру. Родоначальник русской религиозной философии, он оказал сильное  влияние на ряд крупнейших мыслителей, в особенности на Владимира Эрна. В 1912 году вышла его замечательная книга о мудреце XVIII века «Григорий Саввич Сковорода. Жизнь и учение». Сковорода – прадед по материнской линии русского философа Владимира Сергеевича Соловьева, через которого прослеживается его влияние и на отечественных мыслителей-«космистов».

В каких формах премудрость украинского мыслителя отложилось в душе мальчика, мы знать не можем. Но в зрелые годы Арсений Тарковский говорил о том, как близко ему учение о сродстве гениального «старчика». Согласно ему, в понимании Тарковского, человек должен делать то, что ему сродно, и не заниматься ничем другим. Сам Григорий Саввич любил проповедовать. Оттого и отправился странствовать по Украине, Венгрии, Германии. Вот и Арсений Александрович всего себя целиком и без остатка решил посвятить сродному делу – стихотворству. И самыми любимыми своими стихами, хотя и не самыми, возможно, совершенными, считал те, в которых полностью выразил свое отношение к миру, к вещам, к чувствам человеческим.

Во времена, о которых вспоминал поэт, высокий голубоглазый доктор Михалевич был уже совершенно седым. Летом он носил белую широкополую шляпу, чесучовый пиджак, опираясь при ходьбе на палку. Продолжал заниматься врачеванием. Лечил и Асика, который запомнил исходивший от доктора запах чистоты и (немножко!) лекарств, а также – белой булки.  Поскольку мальчик часто болел, ему назначали много лекарств. Афанасий Иванович отменял их все и лечил младшего Тарковского чем-то вкусным, на сиропах. Ничего, я выжил, комментировал методику врачевания, которую практиковал старший друг детства, уже и сам немолодой Арсений Тарковский. Всю привязанность к отцу Арсения доктор перенес на его младшего сына. А может быть, в том сказались и несчастья, на него павшие. Он один не смеялся над тогдашними моими — впрочем, довольно-таки дикими — стихами, выслушивал их внимательно, обсуждал их и читал мне стихи Григория Сковороды, которые я до сих пор помню: «Всякому городу нрав и права...».  Я утешался тем, что мама и другие домашние смеялись не только над моими стихами, но и над стихами Сковороды, которые я так люблю и которые так хороши…

Г. Лукьянов. Портрет Григория Сковороды. 1794

Хрестоматийно известная десятая песнь Сковороды из его собрания «Сад божественных песен» запала в душу Арсения.

     Всякому городу нрав и права;
     Всяка имеет свой ум голова;
     Всякому сердцу своя есть любовь,
     Всякому горлу свой есть вкус каков,
     А мне одна только в свете дума,
     А мне одно только нейдет с ума.
    
     Петр для чинов углы панские трет,
     Федька-купец при аршине все лжет.
     Тот строит дом свой на новый манер,
     Тот все в процентах, пожалуй, поверь!
     А мне одна только в свете дума,
     А мне одно только нейдет с ума.
    
     Тот непрестанно стягает грунта,
     Сей иностранны заводит скота.
     Те формируют на ловлю собак,
     Сих шумит дом от гостей, как кабак,
     А мне одна только в свете дума,
     А мне одно только нейдет с ума.
    
     Строит на свой тон юриста права,
     С диспут студенту трещит голова.
     Тех беспокоит Венерин амур,
     Всякому голову мучит свой дур,
     А мне одна только в свете дума,
     Как бы умрети мне не без ума.
    
     Смерть страшна, замашная косо!
     Ты не щадишь и царских волосов,
     Ты не глядишь, где мужик, а где царь, 
     Все жерешь так, как солому пожар.
     Кто ж на ея плюет острую сталь?
     Тот, чия совесть, как чистый хрусталь...

Казалось, в детской памяти должны были остаться не столько эти, рожденные странническим опытом вирши о тщете  мирских соблазнов, которые по слову Гаврилы Державина времени жерлом пожрутся и общей не уйдут судьбы, сколько песни, в которых поэт-пантеист любуется природными красотами, будто хочет раствориться в них. Но вот поди ж ты… Правда, в «Саду божественных песен» и не найти по-детски чистого, не подверженного размышлению наслаждения природой. В каждую из песен проникает печаль, мысль о малоустроенности мира, о смерти. Иногда прямо предчувствуется Тютчев с его пронзительным ощущением катастрофичности мироздания, ставший близкий и Арсению Тарковскому.

Вот что, например, можно найти у Сковороды:

О прелестный мир! Ты – океан, пучина,
Ты мрак, вихрь, тоска, кручина…

Или:

Мир сей являет вид благолепный,
Но в нем таится червь неусыпный;
Горе ти, мире! Смех мне являешь,
Внутри же душой тайно рыдаешь…

Эту двойственность бытия переживает в своей лирике и Тарковский. Ему как поэту свойственно центральное для философии Сковороды различение двух типов познания: познание, скользящее по поверхности бытия, и познание «в Боге». В то же время Сковорода (а следуя ему и Тарковский в своих стихах) настаивает на приоритете чувственного знания, от которого нужно восходить к знанию духовному.

Если хочешь что-либо узнать в истине, усмотри сначала во плоти, т.е. в наружности и увидишь на ней следы Божии, обличающие безвестную и тайную премудрость.

Тарковский будто эхом откликается на эти слова, когда говорит:

Беда всех времен – нехватка сердца, недостача души… сердце ищет, душа постигает и отзывается, ум направляет.

Арсений Тарковский. 1930-е

Похоже, в детскую душу Арсения пока безотчетно, но все же запала одна только в свете дума: «Как бы умрети мне не без ума». Иными словами, как сохранить достоинство перед лицом небытия, обеспечив свое бессмертие  чувством духовного единства с мирозданием? А по философии «старчика», как прожить с совестью, как  чистый хрусталь, которая только и позволит не страшится смерти, плевать на ея острую сталь.

Наставляя своих последователей, Сковорода говорил:

Страх смерти нападает на человека всего сильнее в старости его. Потребно благовременно заготовить себя вооружением против врага сего, не умствованиями – они суть не действительны, - но мирным расположением воли своей к воле творца. Такой душевный мир приуготовляется издали, тихо в тайне сердца растет и усиливается чувством сделанного добра по способностям и отношениям бытия нашего к кругу, занимаемому нами. Сие чувство есть венец жизни и дверь бессмертия…

Философ надеется поколебать укоренившееся в нас неверие в невозможность жизни по смерти, по физической нашей кончине.

Если бы младенец мог мыслить во утробе матери своей, то можно ли бы уверить его, что он, отделившись от корня своего, на вольном воздухе приятнейшим светом солнца наслаждаться будет? Не мог ли бы он тогда думать напротив и из настоящих обстоятельств его доказать невозможность такого состояния? Столько же кажется невозможной жизнь по смерти заключенным в жизнь времени сего. Чрево матери – великий мир сей! По вступлении младенца из того в сей все предшедшее, теснота, мрак, нечистоты отрешаются от бытия его и уничтожаются…

Жажда бессмертия, нескончаемая тяжба со смертью трагически вдохновляют Тарковского. Преображенная мысль Сковороды отзывается у Арсения Александровича:

Душу, вспыхнувшую на лету,
Не увидели в комнате белой,
Где в перстах милосердных колдуний
Нежно теплилось детское тело.
 
Дождь по саду прошел накануне,
И просохнуть земля не успела;
Столько было сирени в июне,
Что сияние мира синело.
 
И в июле, и в августе было
Столько света в трех окнах, и цвета,
Столько в небо фонтанами било
До конца первозданного лета,
Что судьба моя и за могилой
Днем творенья, как почва, прогрета.

Из глубин детской памяти эта одна в свете дума вынырнула на поверхность лирики поэта. Он ответил «старчику»-единомышленнику и всем своим творчеством, и вполне конкретно, начертав его портрет в стихотворении 1976 года «Григорий Сковорода». Оно написано, когда сам Арсений Тарковский уже подступал к своему умудренному «странническому»  семидесятилетию. Кстати говоря, именно тогда был создан и процитированный выше шедевр. Украинский философ предстает в  стихах Тарковского аскетом – не искал ни жилища, ни пищи – находящимся в фатальном противостоянии ложной внешней реальности, отторгающим суету жизни – в ссоре с кривдой и с миром не в мире. Не забывает поэт упомянуть и о таинственной «темноте» его языка, ставшей общим местом в характеристике философских трактатов Сковороды.

…Самый косноязычный и нищий
Изо всех государей Псалтыри.

«Косноязычие» самобытного философа – не ущербность, а признак его творческой премудрости. Гению присуща не всякому доступная сила скрытого тайновидения, а посему он и должен быть внешне «косноязычным и нищим», будучи при этом исполненным духовной власти Царем. Не зря Тарковский ставит своего героя в ряд государей-псалмопевцев, в ряд авторов Псалтыри – Давида, Авраама, Моисея.

Горделивый смиренник Сковорода, как и положено призванному творцу,  живет в сродстве с древней книгою книг, то есть с Библией, ведь она – правдолюбия истинный ценник и душа сотворенного света.

В своих странствиях, после того как оставил в 1765 году место учителя в Харьковском Коллегиуме, он действительно носил за плечами котомку с Библией, причем на еврейском языке, жил как нищий. Что такое жизнь, – писал он, - это странствие: прокладываю себе дорогу, не зная, куда идти, зачем идти.

Арсений Тарковский

К 1970-м годам образ Библии как книги мироздания, указывающей и на природу как на текст, станет для Тарковского определяющим. Владимир Эрн выводит неизбежность появления в мире такого философа как Сковорода: Природа есть Откровение, равноправное Откровению написанному. В этом смысле, Сковорода идет от Земли к Небу, а не наоборот. Это и путь Арсения Тарковского

Именно в годы странствий расцвело философское творчество Сковороды, написаны все его диалоги в сократовско-платоновском духе. И в лирике Тарковского священным пространством постижения истины становится степь. Степь – фундаментальная метафора поэзии Тарковского. Степь объединяет автора стихов и их персонажа как притин – то есть предел – человеческому своеволью, как Богом отмеченное пространство. Это их Ойкумена. Через оснащенного знанием человека, художника и философа Сковороду, природное пространство  одухотворяется божественным началом, которое все объемлет и содержит. Совсем как в философии его правнука Владимира Соловьева природа восходит к Богу через духовную сущность человека, посредника между Богом и его тварью.

Есть в природе притин своеволью:
Степь течет оксамитом под ноги,
Присыпает сивашскою солью
Черствый хлеб на чумацкой дороге,
 
Птицы молятся, верные вере,
Тихо светят речистые речки,
Домовитые малые звери
По-над норами встали, как свечки.

Степь – храм постижения Бога и самопостижения. Она распахивается, как своего рода Библия. Именно там происходит становление дара (судьбы) самого Тарковского как лирического героя стихов. Об этом другое его стихотворение того же года «Где целовали степь курганы…». Широко известная автоэпитафия Сковороды: Мир ловил меня, но не поймал, написанная на его могильном кресте в селе Сковородиновка Золочивского района Харьковской области, послужила ему эпиграфом.

Где целовали степь курганы
Лицом в траву, как горбуны,
Где дробно били в барабаны
И пыль клубили табуны,
 
Где на рогах волы качали
Степное солнце чумака,
Где горькой патокой печали
Чадил костер из кизяка,
 
Где спали каменные бабы
В календаре былых времен
И по ночам сходились жабы
К ногам их плоским на поклон,
 
Там пробирался я к Азову :
Подставил грудь под суховей ,
Босой пошел на юг по зову 
Судьбы скитальческой своей,
 
Топтал чабрец родного края
И ночевал - не помню где,
Я  жил, невольно подражая
Григорию Сковороде,
 
Я грыз его благословенный,
Священный, каменный сухарь,
Но по лицу моей вселенной
Он до меня прошел, как царь;
 
Пред ним прельстительные сети
Меняли тщетно цвет на цвет.
А я любил ячейки эти,
Мне и теперь свободы нет.
 
Не надивуюсь я величью
Счастливых помыслов его.
Но подари мне песню птичью
И степь - не знаю для чего.
 
Не для того ли, чтоб оттуда
В свой час при свете поздних звезд,
Благословив земное чудо,
Вернуться на родной погост.

Но подражать – еще не значит быть тем, кому подражаешь, даже вгрызаясь в его «благословенный, священный, каменный сухарь». В своей самооценке лирический герой Тарковского очень сдержан. Он признается, что ему не хватает той «царской» свободы, которой владел в самопознании и познании его кумир, перед которым прельстительные сети  меняли тщетно цвет на цвет. Лирическому герою Тарковского не хватает духовной силы для преодоления «прельстительной сети». Мне и теперь свободы нет, – восклицает он с горечью в свои почти семьдесят. Однако ж и сквозь обольщенья мира лирическому герою все же доступна постигающая сила Григория Сковороды

…Но и сквозь обольщения мира,
Из-за литер его Алфавита ,
Брезжит небо синее сапфира,
Крыльям разума настежь открыто.

«Алфавит» здесь – это философский трактат Сковороды «Алфавит мира». Показательная деталь: в советских изданиях стихов Тарковского слово «Алфавит» писалось со строчной буквы и не являлось поэтому именем собственным, что было обусловлено антирелигиозной цензурой. В постсоветские времена строфе вернули оригинальную (по рукописи автора) трактовку с примечанием поэта: «Алфавит мира» - трактат Григория Сковороды.

Справа Арсений Тарковский. 1940-е

Сковорода почитал Библию душой мира. Можно представить себе, какой отчаянной  смелостью и в середине 1970-х выглядел выбор в герои лирики хоть и ушедшего из церкви, но все же «свободного церковного мыслителя», как  назвал Сковороду православный философ и богослов о. Василий Зеньковский.  Очевидной становилась и естественная религиозность автора стихов.

Поэзия Сковороды (как и его мировидение в целом) формировалось на стыке славянских – украинской и русской – культур, подпитываясь не только опытами Тредиаковского и Ломоносова, но и домашней теплотой, певучестью украинского фольклора. Зрелая лирика Тарковского, в свою очередь, являет пример взаимодействия разновременных и разнонациональных культур, в том числе русской и украинской.

Зарождавшаяся в детской душе Арсения мечта о бессмертии как о преодолении сокрушительного бессердечия Времени (а оно сурово обходилось с семьей Тарковских) вела поэта через лирику Сковороды к приятию отечественной философии космизма – не только к идеям В. С. Соловьева, но и  к идеям Константина Циолковского, Владимира Вернадского. Благодаря личному знакомству с основателем учения о ноосфере, Тарковский пришел и к трудам Павла Флоренского, Сергия Булгакова. Все они сходились в том, что преображение мира возможно исключительно как следствие преображения человека. Эти идеи лежат в истоках любимой мысли Арсения Тарковского:

Все на земле живет порукой круговой:
Созвездье, и земля,  и человек, и птица.
А кто служил добру, летит вниз головой
В их омут царственный и смерти не боится.
 
Он выплывет еще и сразу, как пловец,
С такой влагою навеки породнится,
Что он и сам сказать не сможет, наконец,
Звезда он, иль земля, иль человек, иль птица.

Эти стихи 1946 года, написанные после того, как их автор пережил войну, фронт и страшное ранение, сделавшее его инвалидом, Арсений Тарковский назвал – «ДУМА».

 

Арсений Тарковский

Григорий Сковорода

Не искал ни жилища, ни пищи,
В ссоре с кривдой и с миром не в мире,
Самый косноязычный и нищий
Изо всех государей Псалтыри.
 
Жил в сродстве горделивый смиренник
С древней книгою книг, ибо это
Правдолюбия истинный ценник
И душа сотворенного света.
 
Есть в природе притин своеволью:
Степь течёт оксамитом под ноги,
Присыпает сивашскою солью
Чёрствый хлеб на чумацкой дороге,
 
Птицы молятся, верные вере,
Тихо светят речистые речки,
Домовитые малые звери
По-над норами встали, как свечки.
 
Но и сквозь обольщения мира,
Из-за литер его Алфавита,
Брезжит небо синее сапфира,
Крыльям разума настежь открыто.
 
 
См. также
Все материалы Культпросвета