Показать меню
Дом Пашкова
Писатель без бормотографа
Алексей Лаптев. Незнайка мечтает. 1958

Писатель без бормотографа

О Николае Носове, знавшем девушек, крепких, как огурцы, и о пирогах с иносказаниями

13 марта 2015 Лидия Маслова

Почему-то в детстве писатель Николай Николаевич Носов ускользнул у меня, если так можно выразиться, из-под носа, хотя в том возрасте, в котором с ним принято встречаться, я уже была практически как один из его персонажей – Листик – из тех книгоглотателей, которые могут читать книги в любых условиях: и дома, и на улице, и за завтраком, и за обедом, при свете и в темноте, и сидя, и лёжа, и стоя, и даже на ходу. Заметим в скобках, что из-за этой привычки Листик был вынужден некоторое время прослужить ослом в цирке, но думается, меньше всего Носов хотел таким образом намекнуть на опасность излишнего чтения, тем более, что метаморфоза Листика завершилась волшебно благополучным образом.)

— Не могу с вами согласиться, — вежливо сказал Листик. — Осел — это животное на четырех ножках с длинненькими ушами… Рис. Алексея Лаптева. 1958

Конечно, словосочетания «Живая шляпа» или «Мишкина каша» были на слуху и у меня, но как теперь припоминаю, я наверное, несколько снисходительно относилась к носовским произведениям, считая их легкомысленным чтивом для детишек (you know, for kids, - как говорят про хула-хуп в фильме братьев Коэн «Зиц-председатель»), а сама норовила даже в детской библиотеке выцепить какого-нибудь Альфонса Доде. Дома у меня Носова почему-то не было, и я даже не помню, кому принадлежали и откуда взялись те две книжки, пара эпизодов из которых все-таки умудрились отпечататься в моей детской памяти. Один из них содержится в книжке «Незнайка на Луне», где вообще много остросюжетных элементов детектива и триллера, однако мне почему-то запомнился сравнительно неброский сюжет с Пончиком, который поднялся на обычной поваренной соли, сколотил состояние и стал называться господин Понч. Однако в условиях рыночной конкуренции не сумел удержать свое положение монополиста и в результате обнаружил себя членом общества свободных крутильщиков «чертова колеса». Тут опять же не надо думать, будто Носов иронизирует над профсоюзным движением, хотя перечитывая носовские книжки во взрослом состоянии, то и дело думаешь о неком двойном дне, которое хитрый сказочник умело камуфлировал воспитательной добротой и таким вроде бы безопасным и безвредным озорством.

Некоторые литературоведы на основании сходства фамилий и известной любви Носова к Гоголю проводили параллели между Пончиком и Плюшкиным, у меня же история внезапного соляного обогащения вызвала ассоциацию с постулатом великого комбинатора: Деньги валяются под ногами, надо только нагнуться, чтоб их поднять – и, в общем, нечто бендеровское, а не только хлестаковское, сквозит в пострелятах и фантазерах Носова. Была также остроумная версия, что из таких, как Незнайка (если бы носовские коротышки могли вырастать), годам к 30-ти вырастают персонажи вроде героя «Иронии судьбы» Лукашина. Однако нетрудно заметить, что в качестве психологической начинки у носовских персонажей просвечивают не только добрые недотепы типа Лукашина, которые нечаянно все путают и полагаются на счастливый случай, всякие Авоськи, Небоськи и Растеряйки, но и вполне сознательные мошенники, авантюристы, герои плутовского романа.

— А я тоже красивый, и лицо у меня не очень круглое. Рис. Алексея Лаптева. 1958

Главный персонаж Незнайка, в общем-то, тоже не только невоспитанный баловник и самовлюбленный эгоист, но порой форменный манипулятор и шантажист. В хлестаковском стремлении покрасоваться перед малышками, он говорит: Я разыщу твоего Бульку, а ты говори всем, что я шар выдумал, а войдя в раж, проговаривается: Не мешайте мне врать… то есть — тьфу! — не мешайте говорить правду. Хотя какое ж это вранье, строго говоря, – скорее самореклама, а азы рекламы и ее базовые механизмы смышленый Коля Носов постиг, еще когда и сам был, в сущности, малышом, и вносил свою лепту в скудный семейный бюджет, работая уличным разносчиком газет в Киеве. Когда в отделе происшествий нечем было соблазнить покупателя, находчивый мальчик прибегал к невинной, но эффективной, вполне в незнайкином духе, хитрости: … Я обнаружил статью, где упоминалось о Джордано Бруно, обвиненном средневековой инквизицией в ереси и приговоренного к сожжению. Идея была подсказана самой газетой, и, бегая между торговыми рядами, я кричал: “Последняя новость! Человек, которого сожгли на костре живьем! Последняя новость! Живого человека сожгли на костре! Сенсация!” Газета с этой более чем трехсотлетней давности новостью шла нарасхват.

— Должно быть, в газете написано что-нибудь очень важное, — сказала Кнопочка. Рис. Алексея Лаптева. 1958

Даже фамилии у носовских персонажей часто какие-то подозрительно говорящие – вот например, стали бы вы доверять рассказам человека по имени Толя Клюквин? Или Витя Малеев – это что, от слова «малюет», то есть «гонит картину»? Да и сомнительное название повести «Витя Малеев в школе и дома», удостоенной сталинской премии, –  словно намекает на какую-то двойную жизнь. В «двойной жизни» перевоспитывающегося лоботряса Вити мне подвернулся еще один запомнившийся в детстве эпизод. Герой, решая математическую задачу, никак не может нужным образом распределить между мальчиком и девочкой 120 орехов и, помучившись, в итоге решает ее таким, с позволения сказать, гендерным способом: возможности мальчика и девочки изначально не равны, потому что у мальчика в штанах целых два кармана, а у девочки в переднике всего один. С хромосомами, кстати, та же фигня, у мальчика их две, Х и У, а у девочки одна Х, и ничего ты тут не поделаешь. Уж не знаю, забрезжил ли передо мной тогда, в детстве, какой-то антифеминистский смысл этой задачи, но, как говорил Витя Малеев, в голове стали появляться какие-то проблески. Вообще, трилогия о Незнайке, если не откровенно сексистская, то, конечно, скорее, ориентированная на мальчиков как на основную движущую силу сюжета, а девочки тут служат большей частью «украшением стола», радуют глаз и подливают в мужскую жизнь меду вместо противного йоду. Впрочем, один раз упоминается какая-то Селедочка, которая изобрела ракету, но на такое имя уважаемая женщина-ученый могла бы и обидеться, да и остальные имена малышек, хоть и ласковые вроде, но при этом какие-то слишком приторные и уменьшительно-ласкательные, всякие там Белочка, Заинька, Кисонька, Галочка, Елочка, Кубышка… А главный, можно сказать, женский секс-символ трилогии зовется Синеглазка, и этим именем тоже все сказано: достоинства гражданки исчерпываются насыщенным цветом глаз, и исходя из этого, малыши будут решать, стоит ли с ней «подружить». Именно в такой форме употребляют носовские маленькие мужские шовинисты этот глагол: не дружить на протяжении какого-то времени, а «подружить», как бы по-быстрому и по-деловому, особо не втягиваясь в это легкомысленное и не совсем приличное солидным малышам занятие. Но как ни странно, все-таки кое-кому из персонажей приходится признать, что с малышками можно так же хорошо дружить, как с малышами, хотя думается, что не все обитатели Цветочного города подхватят эту идею равенства полов с одинаковым энтузиазмом.

Он подружил с малышкой Кнопочкой, которая прославилась тем, что также ужасно любила сказки. Рис. Алексея Лаптева. 1958

Гендерные разногласия и недопонимание в «Незнайке» обостряются, когда в Зеленый город к малышкам внедряется один из самых сложных и загадочных персонажей с фрейдистским именем Гвоздик, который коварно начинает озорничать в бабьем царстве: Этот Гвоздик пришел к нам и наговорил, будто он хочет дружить с нами, а малышей он сам не любит за то, что они озорные. Мы разрешили ему в нашем городе жить, и что бы вы думали он под конец сделал? Ночью удрал из дому и начал творить разные безобразия. В одном доме подпер дверь снаружи поленом, так что наутро ее нельзя было открыть изнутри, а в другом доме подвесил над дверью чурбан, чтобы он ударял по голове каждого, кто выходит, в третьем доме протянул перед дверью веревку, чтобы все спотыкались и падали, в четвертом доме разобрал на крыше трубу, в пятом разбил стекла… Так что одной из интересных психологических коллизий становится своеобразное укрощение фаллического гвоздика, который в женской среде постепенно цивилизуется и приучается к осмысленному труду, а не просто втыкается куда попало. При этом его имя как-то незаметно теряет весь этот психоаналитический символизм, и вот уже перед нами просто гвоздь, на который можно повесить знаменитую незнайкину синюю шляпу. Вообще, образование имен, кличек и фамилий у Носова заслуживает отдельной монографии и еще ждет вдумчивых студентов-дипломников, хотя и маститому специалисту по ономастике не было бы зазорно их проанализировать, как анализируют с этой точки зрения хоббитскую эпопею Дж. Р. Толкиена.

Рис. Алексея Лаптева. 1958

Трилогия о Незнайке не только воспитывает различные похвальные моральные качества (этим, в общем-то, и занимается детская литература), но как бы мимоходом, ненавязчиво развивает словарный запас и умение обращаться со словами: вертеть ими, видеть их разные стороны и оттенки, – примерно как «Алиса в стране чудес», которая всё же для едва научившихся читать детей местами сложновата и слишком изощренна. Между тем как Носов начинает с азов, руководствуясь опять-таки не своими писательскими возможностями, а уровнем детского восприятия. При этом Носов не сюсюкает умильно с маленьким читателем, но готовит его ко взрослой жизни, в которой, увы, без жестких, колючих и язвительных слов не обойтись. Так что рядом с профессионально-нейтральными доктором Пилюлькиным, механиками Винтиком и Шпунтиком, охотником Пулькой, художником Тюбиком, музыкантом Гуслей, у него возникают названные в честь своих недостатков Ворчун, Молчун и Торопыжка, а также скользкий Сахарин Сахариныч Сиропчик с его любовью к газировке. К третьей, «лунной», части трилогии носовская желчь разыгрывается не на шутку, и по громкому делу о борьбе с ветрогонами проходят, кроме острослова Шутило, также граждански ответственные читатели Таракашкин и Букашкин, публицисты Гулькин, Мулькин, Промокашкин, Черепушкин, Кондрашкин, Чушкин, Тютелькин, Мурашкин и профессорша Мордочкина.

Николай Носов. 1912

В этом контексте Носов предлагает восприимчивым к художественному слову детишкам роскошный, в духе Рабле, ассортимент обзывалок: Особенное внимание обратил на себя коротышка Кондрашкин, который писал статьи в излишне резкой форме, называл ветрогонов разными обидными именами, как, например, обломами, вертопрахами, пижонами, пустобрёхами, хулиганами, вислюганами, питекантропами, печенегами и непарнокопытными животными, а милиционеров — растяпами, ротозеями, недотёпами, лопоухими губошлёпами, рохлями, размазнями, самозабвенными свистунами. Но самое шедевральное звукосочетание, пожалуй, архитектор Вертибутылкин – это, как сказали бы исследователи толкиеновских антропонимов, «двухтемная» фамилия. Два ее слова, каждое со своим смыслом, вместе складываются в определенный сюжет. Толкиенологи указывают на то, что первый элемент фамилии описывает героическую сцену и передает атмосферу подвига, а второй – характеризует личность персонажа и сообщает о его достоинствах. Таким образом читатель Носова наглядно представляет, каким виртуозом был автор знаменитых вращающихся домов Вертибутылкин, и чему он обязан своей гениальностью.

Думается, в своей занимательной антропонимии Носов брал пример скорее со своего кумира Гоголя, но с Толкиеном его роднит еще и то, что сказки про маленьких существ, живущих в своем особом мире, он начал сочинять для собственного ребенка, а не литературных амбиций и барышей ради. Однако если английский профессор филологии впоследствии оброс всяческими амбициями и, похоже, не только писательскими (во всяком случае, сегодня трудно избавиться от ощущения, что «Властелин колец» претендует на статус едва ли не Библии), то Носов этого благополучно избежал.

В качестве одного из первых рецензентов «Приключений Незнайки и его друзей» в «Литературной газете» от 28 июля 1955 года выступил Юрий Олеша со статьей под странноватым названием «Вот это для детей». О художественных достоинствах книги Олеша особо не распространяется, больше упирая на ее полезный воспитательный смысл, а за стиль хвалит Алексея Лаптева, теперь уже признанного лучшим и каноническим иллюстратором Носова.

Одна из немногих цветных иллюстраций Алексея Лаптева - в полевом колорите

Книга очень хорошо иллюстрирована художником А.Лаптевым, оценившим ее радостный, летний, мы бы сказали, полевой колорит, - пишет выдающийся стилист Олеша и хвалит повесть за то, что она похожа на веселый хоровод, однако неожиданно слегка пеняет автору, сочетающему детское повествование со взрослой сатирой (как будто она когда-то кому-то мешала, а тем более, детям). Олеша с некоторым даже недоумением упоминает неуместные, как ему кажется, в данном хороводном контексте «трафареты» художника Тюбика и «непонятный портрет писателя с бормотографом».

Хотя чего же, спрашивается, в нем непонятного и не узнаваемого до боли – в портрете этого одухотворенного, но бездарного литератора Смекайло, который стоял у открытого окна своего кабинета и, скрестив на груди руки, задумчиво смотрел вдаль. Волосы его были гладко зачёсаны назад, густые черные брови, которые срослись на переносице, были насуплены, что придавало лицу глубокомысленное выражение. И уж тем более прозрачна, даже для ребенка, метафора с бормотографом, этим магнитофоном, встроенным в головы графоманов натуралистической школы. Многие из них солидаризировались бы со Смекайло, не способным творить без бормотографа: Это только в книгах так пишется, что нужен замысел, а попробуй задумай что‑нибудь, когда все уже и без тебя задумано! Что ни возьми — все уже было. А тут бери прямо, так сказать, с натуры — что‑нибудь да и выйдет, чего еще ни у кого из писателей не было.

— Вот послушайте вчерашнюю запись. Я был у одних знакомых и после ухода оставил бормотограф под столом. Рис. Алексея Лаптева. 1958

Что касается трафаретов Тюбика, рисовавшего всех красавиц-малышек приблизительно на одно лицо, то явную аналогию его методу можно обнаружить в очень остроумном и язвительном фельетоне Носова «О литмастерстве», где он исчерпывающе и едко классифицирует самые расхожие писательские шаблоны:

Женщины тоже бывают худые, смуглые, лет тридцати с лишком, черные, не выпускающие изо рта папиросы, увядшие, с холодными серыми глазами, крупнокостные, с широким и сильным тазом, большие, дородные, дебелые, с гладкой дюжей спиной, хорошо сохранившиеся и крикливые.

Девушки, напротив, бывают обычно сочные, свежие, крепкие, упругие, как огурцы, уверенные в себе, прочные, как сама жизнь, румяные, крупитчатые, белобрысенькие, в очках, круглощекие со вздернутым носиком, светлоглазые, чернявые, пухлявенькие, хрупкие, тоненькие, с острыми локотками, невысокие, светловолосые, с удивленным лицом.

Этот во многом пародийный фельетон входит в сборник «Иронические юморески», где Носов, гораздо менее известный как публицист, чем как детский писатель, борется также с различными антиобщественными явлениями, включая пьянство, мещанство и засорение языка безвкусными неологизмами и сокращениями типа «первоклашка» и «планерка». Здесь же Носов походя формулирует собственные писательские принципы, объясняя, что такое ирония: фраза, слово, в которых притворно (с целью насмешки) утверждается противоположное тому, что думают о каком-либо лице, явлении или предмете. Или, к примеру, что такое иносказание: Никакой автор не может говорить одними иносказаниями. Это было бы равносильно тому, как если бы кто-нибудь попытался печь пироги из одной начинки, то есть без теста. А какие же пироги без теста? Это уже и не пироги вовсе! При этом хитрый Носов сваливает всё на мифического мудрого узбека, которого, не исключено, сам же и придумал: Хозяину нечего бояться, что у гостя из пирога выскочит начинка». Так что писателю не для чего печь свои пироги пустыми, то есть из одного теста, а если у какого-нибудь гостя, то бишь читателя, что-нибудь там и выскочит изо рта или из пирога, то это уже его личное читательское дело. Рассуждения о литературных пирогах вспоминаются, когда читаешь, как Незнайка, рассказывая малышкам о своем подвиге с воздушным шаром, в возбуждении стукнул кулаком по столу и попал по пирогу. Из пирога так и брызнула во все стороны начинка. Вот и из самого Незнайки тоже то и дело брызжет во все стороны разнообразная, включая знаменитый сократовский афоризм: Я знаю только то, что я ничего не знаю, метафорическая начинка, заставляющая подозревать, что этот шалун в шляпе, наоборот, слишком мудр и столько знает, что лучше и безопаснее это как следует скрывать, маскируя свое всезнание глуповатыми частушками: И все доступно уж, эхма! Теперь для нашего ума!

Рис. Алексея Лаптева. 1958

 

См. также
Все материалы Культпросвета