Показать меню
Ландшафт
 Ассоциация содействия вращению Земли
Фото автора

Ассоциация содействия вращению Земли

Об одной мордовской деревне, первом генералиссимусе, заправке по Пришвину, а выправке по Манилову

19 марта 2015 Владимир Липилин

Мы когда-то работали вместе, в мордовской прессе. Это было бешено счастливое время. Потом я не видел их лет пятнадцать. Они звонили. Давили на эстетику: охотничья деревня, лес, цепь озер, пейзажи с пометой "умопомр.", но я не ехал, мотивируя тем, что напиться и здесь легко. Вот обратный путь – он тернист. Но потом попал туда почти случайно. И увяз. И дело вовсе не в алкоголе.

Пятьсот километров от Москвы. Республика Мордовия. Деревня Нагорное Шенино, Краснослободский район. От большака Москва-Саранск-Ульяновск – километров семнадцать. Мордовские дамы носят на макушке волшебные, цветастые гнезда, свитые из полушалков. В таких только райским птицам жить. Одежа тоже под стать, нарядная. Поверх шерстяных носков на ногах неизменно галоши. Говорят чудно: интонация к концу фразы не успокаивается, а напротив. Будто хотят чего-то добавить. Но нет. Всё сказала. В речи мелькает смешное "райцентрась", "пенсия кулысь".

Мужики по дворам – тюкают, работают – здоровенные, красномордые, в майках даже глубокой осенью. Уйдут, и кончится деревня. Но углубляться тут не резон. Как сказал один тамошний крестьянин: думать не надо, потому что плакать нельзя.

Проселок, извиваясь по лесу, выводит в деревню. Дома бревенчатые, старинные, а под угором у незамерзающего ручья заросшие ольхой бани. С краю изба Леши. Он – историк, антиквар, журналист, проводил все летние выходные в палатке в окрестных лесах, где мощный, с девятиэтажку, курган. Местность засасывала, но начинался ноябрь, и жить под крышей из брезента становилось невыносимо. Как-то ночью в поисках жилья набрел на эту деревню. Тогда там постоянно проживали два человека.

 

Приятели – фотографы, документалисты, биологи, журналисты, прознав про пустующие избы, скупили деревню, фактически, за бесценок. Правда, домовладельцами стали на правах зыбких из документов только стариковские расписки.

– В первое время в деревне любой городской житель становится Маниловым, - говорит Юрий Николаевич. – Сидят все, как куркули, планы чертят. Пруд с форелями, гостевые избы для иностранцев, тропы для экологического туризма. Но это ж не компьютерная игрушка, для этого надо телодвижения какие-то совершать. Но все напиваются благополучно и сваливают в город, гундосят чего-то про следующий раз. В один из приездов говорю: а давайте хоть в лесу, вон на поляне, волейбольную площадку сделаем. – Прекрасно! прослезившись после употребленной первой, восклицают домовладельцы. – Только сначала скамейки и стол вкопаем. Ну, для судей.

Стол и скамейки действительно сделали. И напились. Уезжали, оправдывая дикой инерцией русской земли. Мол, всё, что необходимо человеку для жизни, земля обязательно даст, а что сверху того – баловство и понты.

 

 

Единственный местный житель Витя, впрочем, ту сентенцию наглядно опровергает. У Вити бурное прошлое, высшее техническое образование, золотые руки и харизма. Согласно такому набору качеств, человек он противоречивый. В дому держит много книг по искусству, в загоне, куда попадает и речка, – настоящих диких кабанов. А в сарае – рефракторный телескоп. Когда я бываю там, он стучит в окошко ранним утром, настраивает линзу, ползая на коленях, и приговаривает:

Наверно, так и надо, чтоб вышло нечто вроде искусства.

– В смысле?

– Ну… на карачках.

Витя любит пышных женщин, особенно весной. Он привозит такую из райцентра, катает на льдинах по озеру Танака и на сооруженных им же самим высоченных качелях, которые он, как бывший боцман, именует реями. С такой женщиной он мечтает разводить диких вепрей, ходить за грибами, разговаривать о произведениях Пелевина и картинах Ге. Но дама уже к началу июня дуреет от запаха сосен и внимания, не выдерживает накала. На прощанье Витя дарит ей маленькую полосатую дикую свинью. Просто он готов к обрушению любых иллюзий.

 

Вите не чужды пассажи под просторечным названием "запой". Он уходит в них торжественно, как ледокол в ледовитое плаванье. Красиво, как писатель Хемингуэй, ибо начинает с бог весть откуда взявшихся трех бутылок рома. А потом становится невыносим. Но два года назад, он свои пассажи прекратил. Витя увидел, как по воздуху над соснами летел вертолет. В открытой двери, свесив ноги наружу, сидел мужик и шпарил на баяне что-то «невыразимо прекрасное, никогда не слышанное».

– Тогда я решил, баста, карапузики. И стал искать в интернете эту мелодию. До сих пор не нашел. Вот слушай, не знаешь такую? И он губами начинает выдувать. Потом идет кормить мелких наплодившихся вепрей. Прибыль невелика, но Витя содержит семьи сестры и племянницы, а недавно купил покоцанный уазик.

Документалист Юрий Николаевич устроил свой дом в духе музея современного искусства. Часы без стрелок с высунувшейся кукушкой, сопроводительные надписи, шарманка на русской печи, контакты замкнуты на косяке двери, открываешь - Лунная соната, закрываешь – молчит.

Это чтоб зимой не выстужали, – бубнит он. По коньку крыши крадется вырезанная из куска железа лиса, герб города Саранска. Когда-то она украшала стену одной из редакций, где Юрий Николаевич служил фотографом. Снаружи стены дома украшены лошадиными черепами, скрещенными копьями, рогатками. 

 

Всю свою старую технику, два ящика химикатов, бумагу он свез в амбар и устроил там лабораторию. Теперь любой приехавший в Шенино может зарядить пленку, шастать по лугам, торфяным каналам с какой-нибудь "Практикой" или "Пентаксом", проявлять в темени глиняной мазанки и ночью под голоса соек печатать в красном свете фонаря. А утром развесить на разноцветных прищепках уже готовое. Как ни странно, желающих вспомнить волшебство мокрой печати хватает. К концу лета работ набирается на выставку. Мы устраиваем ее прямо на стене бревенчатого дома, и карточки висят, пока их не смоет дождями.

У Михаила Михайловича Пришвина есть запись в дневнике от 1 ноября 1924 года:

У многих в Москве есть прекрасные квартиры, многие бедные, но уютно, тепло и сухо. У меня сырая дыра, вроде дворницкой, куда я приезжаю торговать своим товаром. Но я не завидую. Никогда! У меня на этот счет своя философия, впрочем, всем не обязательная. По-моему, все зависит от вкуса, от начальной заправки, если кто привык ходить в лакированных башмаках, тот так и будет этого достигать и достигнет (не говорю о неудачнике). Так если бы заправка у меня была адвокатская, так и у меня бы сейчас квартира была, хотя, может быть, я сам и не был бы адвокатом, а сидел в "Кожтресте". Я живал и в Париже — все было. Но моя заправка, основное: хижина. Люблю слушать ветер в трубе и оставаться тем, кто я есть, ничего не устроив возле себя, только было бы тепло переночевать. Я беру устроенное: лес, поля, озера. Лес, перо, собак. В городе я добываю деньги и, добыв, увожу в деревню: там я счастлив, пока у меня остается в кармане 1 р. 75 к. – я еду в Москву охотиться за червонцами.

Мы так и живем. Каждый раз чего-то там себе придумываем – "надо", "необходимо",  и едем в эту деревню. Радостные, балагурные, мужицкие. Из дам – только осень по обочинам. А спроси, чего уж там такого? Никто толком не ответит.

 

Все лето Юрий Николаевич снимал фильм про древнюю мордву. Колесил по окрестным населенным пунктам на своей колымаге, забитой копьями, луками, стрелами. Реконструировал куски далеких событий. Расспрашивал стариков. Историй о жизни в этих местах, деталей, рецептов мордовской кухни накопилось столько, что мы решили издавать газету. О прошлом, о людях, живших в деревне, об озерах, болотах, бетонной дороге, торфяных каналах, покинутых поселках, загадочных каменных сооружениях в лесу, и о нас – шатоломных. Тираж – 23 экземпляра. Название: "Ассоциация содействия вращению земли".

Здешняя земля до семнадцатого века была окраиной Российского государства с редкими городами-крепостями. В семнадцатом веке одним из центров государевых вотчин становится Красная Слобода, ныне райцентр Краснослободск – 9 тысяч жителей, от Шенино – 18 км. Владение матери первого царя дома Романовых, инокини Марфы Иоанновны.

Поблизости другой известный когда-то топоним – Старая Рябка. Село основали в начале восемнадцатого века, а прежде на месте кельи старца Герасима обустроилась Успенская мужская пустынь с каменной церковью. Спустя полвека монастырская Успенская церковь стала приходской, а в Старой Рябке завели два мощных производства - парусиновое и железоделательное. Оба принадлежали Алексею Семеновичу Шеину. Командующий сухопутными войсками во втором Азовском походе 1696 года Шеин за военные успехи получил от царя Петра первого в России Генералиссимуса и золотой кубок семи фунтов веса. Побывал Главнокомандующим армии, командующим артиллерией и конницей, а также главой Иноземского приказа. Строил гавань в Таганроге, подавлял стрелецкий бунт. Но в немилость все равно угодил. Когда Петр I начал стричь боярские бороды, первым состриг бороду Алешке Шеину.

 

Сам-то Шеин тут вряд ли когда бывал, и деревня Шенино могла называться так задолго до его рождения. Первый поселенец мог носить славянское мирское имя Шеня – от старинного диалектного слова, означавшего «жеребенок», или – тюркское прозвище Шени – от "Шани", то есть, "славный".

Хотя вряд ли кочевники воздавали славу местному люду. Лишь мордва умела достойно сопротивляться чингизидам. На лошадях в этих чащах шею свернуть можно, а мокшане скакали по деревьям, как белки. Монголы так их и звали "лесные люди": пусть себе живут, еда кончится – выйдут. Но еда не кончалась. Мордва прекрасно охотилась.

В советские годы колхоз "Красный пахарь" давал в буквальном смысле стране тепла. Здесь велись масштабные торфоразработки, появилась сеть отводных каналов, которые заполнялись водой, стали прилетать лебеди. Из дома Евгения Борисыча на краю деревни видно, как заросшие каналы блестят ввечеру. Больше двадцати лет он работал главным охотоведом в здешних угодьях. Никто не станет стрелять тетерева, если нет уверенности, что не случится подранок. Борисыч все видит, так зыркнет и приложит словцом, что краснота зальет до кончиков ушей. Всякий раз, как мы порвем трос в трясине, увязнем, или утопим уазик в полынье, он матерится, мол, больше ни в жизнь не поедет нас вызволять. Но в следующий раз все повторяется. В доме у него водружен мольберт из местного клена. Борисычу нравится писать пейзажи и сцены из охоты.

 

Однажды мы с болотником Димой искали цепь топей. "Болотник" – это не кличка, а специализация. Дима – биолог, недавно стал доктором наук. Нашел какой-то редкий вид растений. После торфоразработок в 30-е годы в шенинских лугах образовались озера, одно из них мы и искали. Навигатор указывал Гонолулу, а ночью у меня поезд. Мы печатали колеи в клеверах и медунице и возвращались ровно на них же. Было смешно, и кончался бензин. Проехали еще километров семь. Девятку кинули в травах, шли часа три, как веслами, гребя руками. Вымокли. А к полуночи выбрались на пастбище с классическим костром пастухов и озером с тарелку.

Перед рассветом случилось вот что. В росе проснулись перепелки. Штук, наверное, 700. Вышел заспанный пастух, сел с нами на бревно и тоже стал слушать. Перепела "били", некоторые захлебывались, все кругом только этим и полнилось.

– Тут их целая колония, уже лет 150, - сказал тихо пастух. Мой дед этих перепелов отсюда корзинами поставлял пензенскому помещику. Ловил на колокольчик. Позвенит, и самцы, дурни, несутся сломя шею.

Пастухи нальют нам в пластиковую бутыль литр бензина из бака мотоцикла "Урал", выведут нас на проселок. Биолог Дима скажет:

Я понял, почему нас сюда тянет. Здесь есть преодоление человеком самого себя.

Угу, – кивнет Юрий Николаевич, помешивая плов в огромном казане на костре, - еще какое преодоление. Вот не хочешь пить, а есть такое слово "надо".

Дураки вы, - ответит Дима. Махнет рукой и пойдет в свободную избу писать в клетчатую тетрадку свои дневники. Как Пришвин.

 

 

 

См. также
На стыке рек

На стыке рек

О запасной столице родины, соседе Эдике, волжской петле для "Солнечного удара", жигулевской кругосветке и о том, где фарватер

Все материалы Культпросвета