Показать меню
Дом Пашкова
Прощание
ГЭС Тинь-Малговер. Франция. 1992

Прощание

О двух книгах Валентина Распутина и Романа Сенчина

8 апреля 2015 Игорь Зотов

Судьба распорядилась так, что Валентин Распутин умер ровно тогда, когда на всю мощь заработала знаменитая Богучанская ГЭС, об опасности строительства которой он предупреждал, говоря об Ангаре, что три гидростанции – Иркутская, Братская и Усть-Илимская превратили ее в разбухшую, ограбленную и даже опасную старуху. Этот символичное совпадение. Во-первых, по причине торжества зла – в том смысле, в каком понимал его писатель. Во-вторых, потому, что почти 40 лет назад Распутин предсказал это торжество в своей лучшей повести "Прощание с Матерой".

Не просто определить границу, где кончается творчество, и начинается публицистика, даже в полностью вымышленном и претендующем на вечность произведении писатели вдруг не удерживаются на высоте "вечности" и пускаются во вполне журналистские рассуждения о наболевшем. Будто не доверяют читателю, боятся, что читатель не поймет. На деле, публицистика – результат недоверия писателя к себе, к своим творческим возможностям. На наше счастье, в 70-е годы прошлого века Валентин Распутин своему таланту доверял, и даже в такой, казалось бы, злободневной повести о затоплении деревни Матеры, не опустился до публицистики.

Прощание. Французский плакат к фильму по повести Валентина Распутина "Прощание с Матерой". 1981

Возможно, это удалось ему отчасти вопреки. Что парадоксальную роль здесь сыграла советская цензура. Некоторые публицистические нотки в "Матере" слышны, но глухо. Выражены они в той неопределенно-личной форме, в какой описан поселок, куда власти отправляют переселенцев:

Оттуда, из нового  совхозного поселка, доходили новости одна чудней другой. Рассказывали, и не просто рассказывали, а знали, видели доподлинно, что в  него, в  этот поселок, съезжается народ из двенадцати деревень, ближних и не ближних, что дома там ставятся на две семьи с отдельными, само собой, ходами и отдельным жильем, а квартиры для  каждой семьи провешены в два этажа, меж которых крутая, как висячая, лесенка. И так для всех без исключения одинаково.

Ясно, что жить в таком поселке старикам из Матеры будет тяжело и неуютно, да и поставлен он неудобно – ни земли хорошей, ни леса, ни даже реки. Но это лишь штрих, во всем остальном Распутин от критики удерживается, или его удерживают – цензура. А раз так, если не нужно размениваться на журналистскую мелочь, талант писателя уходит вглубь. Чтобы в "Прощании с Матерой" попрощаться с укладом жизни самой России. Во всяком случае, именно так читается сегодня эта повесть.

Затопление, гибель деревни стали своего рода поводом рассказать о другом, о матером.  "Прощание" стало эпитафией Роду, который погиб в те советские годы окончательно.

Прощание. Сценарий Лариса Шепитько, режиссер Элем Климов. 1981

Род, как известно, понятие первобытное, дохристианское. Вот и в повести практически нет ничего о христианской вере. Разве что упоминание деревенской церквушки, превращенной в склад. Держался еще на ней какое-то время крест, и старухи на него привычно молились, а потом и крест сбили, и молиться стало нечему. Слово "икона" упоминается во всей повести один раз, да дважды – слово "образ". Ну, и в речи главной героини проскальзывают "христовенький" да "христовенькая", но прямого отношения к вере они не имеют.

Возможно, что и это тоже – дань цензуре, но ведь согласился же Распутин эту дань платить, а значит, не очень-то она его и смущала.

И вот творческое внимание писателя больше ничто не отвлекает, Распутин вольно и невольно, и сам, и с помощью ценуры, отсек все ненужное, чтобы получилась цельная, убедительная картина гибели Рода.

Недаром, главные героини "Прощания" – старухи Дарья, Катерина и Настасья, а герой – старик Богодул. Вместе с ними за этот конкретный Род, вернее, за место, на котором он обитал, и которое погибнет вместе с ним, отвечает у Распутина еще и сказочный персонаж Хозяин – своего рода домовой при Матере. Именно он и становится последним персонажем, который упоминается в повести.

"Прощание" трудно назвать трагедией не по тяжести сердца, но по единственной причине: герои не вступают в борьбу с обстоятельствами, но эти обстоятельства принимают. Попытка бунта – это сцена на кладбище, откуда перед затоплением убирают кресты. Но и бунт ничем не заканчивается, – через какое-то время кладбище все равно зачищают. Герои покорны судьбе, но при этом строго хранят достоинство, и именно это делает их героями в полном смысле слова.

Еще одна удивительная и тоже "подцензурная" деталь – в повести нет начальства. То есть героям, и в их лице Роду, противостоит в самом прямом смысле слова безличный и беспощадный Рок.

Прощание. Сценарий Лариса Шепитько, режиссер Элем Климов. 1981

Распутин очистил свою повесть от, казалось бы, неизбежной публицистической шелухи, и создал шедевр. Даже финал ее не вызывает сегодня никаких сиюминутных гневных эмоций, он тих и элегичен:

Заплакал  со сна, тревожно и неутешно, мальчишка,  и  старухи очнулись, завозились,  распрямляясь  и вздыхая, они  так и не  укладывались, дремали, сидя, каждая на своем  месте, кто где устроился с вечера и остался после разговора.  Сима, что-то  наговаривая, стала  успокаивать мальчишку, и он умолк, срываясь временами лишь на слабые и подавленные всхлипы. В курятнике у  Богодула было даже и не темно, а слепо и исподно: в окне стоял мглистый и сырой, как под водой, непроглядный свет, в котором что-то вяло и бесформенно шевелилось - будто проплывало мимо.

     - Это че - ночь уж? - озираясь, спросила Катерина.

     -  Дак, однако, не день,- отозвалась Дарья.- Дня для нас, однако,  боле

не будет.

     - Где мы есть-то? Живые мы, нет?

     - Однако, что, неживые.

     - Ну и ладно. Вместе - оно и ладно. Че ишо надо-то?

     - Мальчонку бы только как отсель выпихнуть. Мальчонке жить надо.

     Испуганный и решительный голос Симы:

     - Нет, Коляню я не отдам. Мы с Коляней вместе.

     - Вместе дак вместе. Куды ему, правда что, без нас?

     - Ты не ложилась, Дарья?

     - Я с тобой рядом сидю. Не видишь, ли че ли? Это ить я сидю-то.

     - Потеперь вижу. Я куды-то летала, меня тут не было. Ниче не помню.

     - Куды летала - там люди есть, нет?

     - Не видала. Я летала по темени, я на свет не выглядывала.

     - А ты кто такая будешь-то? С этого-то боку кто у меня?

     - Я-то? Я Настасья.

     - Это которая с Матеры?

     - Она. А ты Дарья?

     - Дарья.

     - Это рядом-то со мной жила?

     - Ну.

     - Я ить тебя, девка, признала.

     - Дак я тебя поперед признала.

     - Вы че это? Че буровите-то? Рехнулись, че ли?

     В два голоса ответили:

     - Рехнулись.

Виктор Попков. Воспоминания. Вдовы. 1966. ГТГ, Москва
 

     И замолчали,  то ли пристыженные, то ли смущенные своими же несуразными словами.  Тревожную  и  тяжелую  тишину пилило хриплое, ширкающее  дыхание Богодула. В лад ему, движением успокаивая себя, покачивались  вперед-назад старухи.

     - Че там в окошке видать-то? Гляньте кто-нить.

     - Нет, я боюсь. Гляди сама. Я боюся.

     Уставились в окно и увидели, как в тусклом размытом мерцании проносятся мимо,  точно  при  сильном  вышнем движении, большие и лохматые,  похожие на тучи, очертания. В разбитую  стеклину  наплескивало  сыростью. Сполз с нар проснувшийся Богодул и приник к окну. Его заторопили:

     - Че там? Где мы есть-то? Говори - че ты молчишь?

     - Не видать, кур-ва! - ответил Богодул.- Туман.

     Старухи закрестились,  нашептывая, задевая друг друга руками. И опять, только еще более потерянно:

     - Это ты, Дарья?

     - Однако что я. А Настасья где? Где ты, Настасья?

     - Я здесь, здесь.

     Богодул протопал к двери и распахнул ее. В раскрытую дверь, как из разверстой пустоты, понесло туман  и послышался недалекий тоскливый вой – то был прощальный голос Хозяина. Тут же его точно смыло, и сильнее запестрило в окне, сильнее засвистел ветер, и  откуда-то, будто споднизу, донесся слабый, едва угадывающийся шум мотора.

Распутинское прощание с Родом стало пророческим. На месте Матеры давно плещут гнилые воды водохранилища. Плещут они и в других местах – только на Ангаре их уже четыре – словно в насмешку: если Рода нет, то все дозволено. Не появилось в России ничего взамен, ни одной внятной, понятной всем идеи. В эту эпоху безвременья суждено работать другому сибирскому писателю Роману Сенчину. 

В том что Сенчин написал и издал в прошлом году роман "Зона затопления", сюжетно повторяющий "Прощание с Матерой", ничего удивительного нет. Тема покорения сибирских вод остается актуальной: наверняка, Богучанская ГЭС – не последняя. К тому же всем памятна авария 2009 года на Саяно-Шушенской ГЭС, унесшая  жизни 75 человек. Широкий простор для демонстрации публицистических талантов, да еще и в бесцензурных условиях. Сенчин воспользовался этой возможностью сполна – от публицистики он в отличие от Распутина не удержался. И его можно понять.

 

"Прощание с Матерой" компактно, в нем немного персонажей, и все они на своем месте. В "Зоне затопления" их множество, самых разных, но нет среди них ни одного героя, ни одного образа, который выразил бы сполна какую-то новую важную мысль. Неоткуда этой мысли, пожалуй, взяться.

Много у Сенчина и разного рода начальства, и всё бандитское: начиная с высшего – столичного, и закачивая местным. Противостояние бесправного люда с откровенно преступной государственной системой в романе не оборачивается трагедией. И именно потому, что нет героя. Вот и приходится писателю прибегать к журнализму, чтобы усилить эмоциональное воздействие. А не получается, как это произошло в лучшем романе Сенчина "Елтышевы". Там безвременье описано скупо, без эмоций, зато достоверно. Там герои мыкаются в городе, теряют всё, едут в деревню, она их не принимает, исхода нет, они гибнут. Их гибель – частная, семейная катастрофа, тогда как в "Зоне затопления" Сенчин замахнулся на катастрофу всеобщую.

Рода нет, ушел под воду вместе с Матерой, заменить его некем, представить его некому, а потому герои Сенчина появляются и исчезают, не успевая выразить почти ничего, кроме желанья лучшей доли. Всеобщая борьба за выживание, вероятно, и есть главная идея безвременья. Последние следы некогда могучего Рода исчезают в финале романа, когда вода начинает наступление на кладбище.

В "Зоне затопления" примечательны два обстоятельства. Во-первых, жажда справедливости у его обиженных персонажей. Это хорошо узнаваемая отечественная черта: на место безусловной действенности закона и права подставлять мифическую справедливость. Во-вторых, в романе появляется и сам Распутин, названный старым писателем. Он вместе с другими высаживается на месте будущего затопления:

Писатели в тот раз целый день бродили по улицам, заходили во дворы, в избы, слушали людей, кивали, сочувствующе вздыхали. Написавший книгу про свою затопленную родину всё потирал глаза, кривил, как от боли, лицо. Молчал...
... Старый писатель сморщил свое плоское чалдонское лицо, отозвался:
 
— Не в этом дело, Валя, не в этом... Если бы Россия была одна на этой земле, то можно было бы миновать. Но когда пошла такая гонка, что уж было делать? Пришлось соглашаться с этим со всем и заваливать реки, пускать ракеты, поливать землю бетоном...

Ну да, Валентин Григорьевич Распутин после повести "Прощание с Матерой" не написал ничего равного ей, а потом и вовсе почти перестал писать на закатанной в бетон земле, ушел вместе с ней под бетон, в политику, публицистику. Вряд ли обмелел, скорее, был затоплен.

Все материалы Культпросвета