Показать меню
Работа в темноте
Канн 2015: Сказка сказок Маттео Гарроне
© ARCHIMEDE

Канн 2015: Сказка сказок Маттео Гарроне

О съеденном сердце и отсутствии магии

15 мая 2015 Вероника Хлебникова

В 2008 году Маттео Гарроне получил Гран-при Каннского кинофестиваля и пять наград Европейской киноакадемии за фильм "Гоморра". В фильме была произведена процедура дегероизации скотства – необычная для зрелищного искусства, по самой своей природе наводящего лоск на ординарный разбой и бойню. Конечно, к тому времени само понимание кино как зрелища в очередной раз утратило популярность, и даже Голливуд слегка скорректировал свою продукцию. Зрелище повсюду вытесняла медитация, пришедшая с тайского востока, но еще сильнее подтачивала основы качественно рассказанной истории так называемая документальная объективность.

"Гоморра", на первый взгляд, как раз и была беспристрастным наблюдением за социальным организмом, пораженным мафией – каморрой, показанной как токсичная биомасса. Гарроне показал повседневную эрозию на клеточном уровне общества, и даже подверг свой собственный фильм ее разрыхляющему воздействию, будто пропитав его той же заразой. В картине было минимум связного сюжета, камера наблюдала круговорот доз, грязи, болезни. Маттео Гарроне лишил насилие и порок не только товарного вида, но и драматизма, выставил в их истинном ублюдочном свете – как грязь под ногтями, так что любоваться там было решительно нечем. Смотреть "Гоморру" было неудобно и муторно, что являлось первой доблестью этого фильма, жертвующего собственной привлекательностью, чтобы затея в целом имела смысл. Эстетическое саморазрушение фильма было самым радикальным  художественным жестом в новейшей истории кино, и уж точно – единственным граждански реалистичным поступком. Режиссеру было не за что спрятаться, нечем было камуфлировать собственую пустоту или недостаточность ремесла, ни единого декоративного элемента, но по силе это напоминало проклятых французских поэтов начала века, у которых мертвые ослы разлагались тоже отнюдь не бесцельно. Гарроне был как на ладони, и он дошел до сути явления, о котором намеревался сказать – о масштабах, в каких люди шли и идут на убой. И до, и после "Гоморры" он снимал более или менее удачные фильмы, броские, как "Таксидермист" или вязкие, как "Реалити-шоу" о телевидении эпохи Берлускони. Но в "Сказке сказок", которую мы вчера посмотрели, он связан с "Гоморрой" на каком-то дословесном, клеточном уровне.

© ARCHIMEDE

Со сказкой, грязной и грубой по своей природе, мы почти не знакомы, потому что в определенный период ее средневековая непристойность и дикость уступила место романтической привлекательности. Литературная сказка навела глянец на жуткие сюжеты, которые сопровождали людей от их рождения до смерти, нацепила дидактический чепец. Сказка попала в цивилизацию. Маттео Гарроне возвращает ее на место (хотя и переводит с неаполитанского диалекта на английский язык) – до знаменитых собирателей и обработчиков, до братьев Гримм, до Шарля Перро, тем более до Андерсена, по-своему остро прочувствовавшего всю болезненность и связанность со смертью "сказок и историй". Но с каким почтением Гаррроне это проделывает. Он обращается к неаполитанским сказкам, которые собрал солдат и поэт 16 века Джамбаттиста Базиле. Изданные посмертно под именем аббата Джан Алезио, они дали следующим поколениям сюжеты "Золушки", "Кота в сапогах", "Гензель и Гретель". В "Пентамероне" Базиле – по аналогии с "Декамероном" Бокаччо – 50 сказок рассказываются на протяжении пяти дней, отсюда и название: "пента" и есть "пять".  Гарроне не воспользовался этой структурой и опирается на сюжеты, менее известные в качестве сказок, но довольно распространенные в жизни, где быть человеком и чудовищем – не означает быть разными существами, как это происходит с королевой-несмеяной, пожирающей сердце чудовища, чтобы родить сына. Она расплатится за свои сбывшиеся желания жизнью, приняв обличье монстра, при этом не переставая им быть ни на минуту.

Уорвик Гобл. Иллюстрация к викторианскому изданию "Пентамерона". 1893 

В  "Сказке сказок" одновременно есть, чем очаровываться, и в то же время – нечем, потому что флер романтики еще не изобретен. Это очень декоративный фильм, к тому же  с участием звезд – Сельма Хайек, Венсан Кассель, Джон Кристофер Рейли и Стейси Мартин, сыгравшая юную нимфоманку у Ларса фон Триера. В нем есть кадры ослепительной красоты и впечатляющей меланхолии, например, когда два подростка-альбиноса, дети водяного дракона, идут по дну, наслаждаясь разделенным друг с другом миром, общностью их происхождения, детской дружбой, родной средой. Такие волнующие моменты в фильме редки, они подобны единственному здоровому пальцу, который просовывает в замочную скважину обезображенная красильным трудом старуха, чтобы показать его влюбленному королю. И это соответствует намерению режиссера, потому что поэзия и великодушие во все времена умещаются на кончике пальца посреди мясного брутального хаоса, с которым цивилизация не умеет справляться.

Маттео Гарроне на съемках "Сказки сказок". © ARCHIMEDE

Фильм не имеет отношения к магии сказки. Хотя ведьма превращает старуху в красавицу, а мать жертвует собой ради сына, становясь чудовищем, которое он убьет, в нем нет волшебства ради очарования и соблазна. Гарроне фиксирует все ту же историю насилия, которая пишется от начала времен. В ней огры, короли и принцессы – все те же социальные типажи, только в причудливых нарядах. Гарроне живописно скрещивает реалистичный взгляд с костюмным кино, и не он первый. И хотя на память приходят "Братья Гримм" Терри Гиллиама, это поверхностная аналогия. В действительности это проделал Отар Иоселиани в "Разбойниках, главе седьмой", когда показал как воспроизводится одна и та же преступная порода, какой слой времени ни копни. Всем своим строем "Сказка сказок" пртивоположна тем магическим пассам, которые весело и экспрессивно творит Гильермо дель Торо, но потому и способна произвести впечатление на этого волшебника из жюри.

См. также
Все материалы Культпросвета