Показать меню
Дом Пашкова
Дважды после бала
П.Троянский. Поручик артиллерии гр. Л.Н. Толстой. "Нынешние писатели все что-то крутят. Один только офицер Куприн возьмет кусочек жизни и напишет". 1908. Собрание И.С. Зильберштейна, Москва

Дважды после бала

Если Толстому прикинуться Чеховым

29 мая 2015 Игорь Зотов

Вот, кажется, недавно еще, а на самом деле – лет уж сорок тому, как на уроке литературы мы обсуждали этот рассказ. Привычные словечки эпохи: "царизм", "крепостники", "народ" так и скакали вперебивку с парты на парту на радость учительнице. И действительно же: и царизм, и крепостничество, и народ. С этими словами я прошел эти годы, и если вспоминал "После бала", то именно как этакий красивый манифест против насилия. Насилия, способного порушить даже и самую сильную любовь. А тут еще и купринский "Поединок" мешался некстати, точно закрепляя в памяти стереотип.

И вот я впервые перечитал рассказ, благо небольшой. И к вящей радости лишний раз убедился: насколько же неожиданна и многозначна хрестоматийная, казалось бы, классика.

Толстой задумал этот рассказ 9 июня 1903 года, в дневниковой записи его значится:

Задумал три новые вещи. Умирать пора, а я задумываю. 1) Рассказ о бале и сквозь строй; 2) Крик беса при приближении Христа. и 3) Кто я такой, – описать себя сейчас со всеми слабостями и хорошим...

О бале и сквозь строй – это "После бала" и есть. Ровно через два месяца он был в один присест написан и тогда же получил авторскую оценку: не дурно.

В начале ХХ века Толстой откликнулся на реальные события, которые произошли с его старшим братом Сергеем аж 60 лет назад, еще в эпоху Николая I. И это первое, что заставило меня задуматься.

Рассказ вышел уже после смерти писателя – в 1911 году. А годом раньше, в новом "Воинском Уставе о наказаниях", утвержденным тоже Николаем, но Вторым, имелась, между другими, и статья №38: При необходимой обороне подчиненного против незаконного посягательства начальника не считается преступным лишь то деяние, которое совершено подчиненным в пределах необходимых для отвращения опасности, угрожавшей лишением жизни или телесным повреждением самому защищавшемуся.

Иными словами, солдат имел право дать сдачи командиру-насильнику.

То есть, я хочу сказать, что мораль Толстого как бы запоздала, если и не на 60 лет, то уж точно на год. И в таком случае, пафос "После бала" можно назвать в некотором смысле "историческим". Конечно, насилие ни в армии, ни в обществе, тем более российском, никуда не делось, оно и теперь процветает, приобретая все более изощренные и извращенные формы. Но боюсь, что современный читатель, воспитанный хотя бы мало-мальски на демократических принципах, рискует прочесть "После бала" именно как некий историко-беллетристический очерк.

А ведь это не так. И вот почему.

Я глубоко убежден, что любое насилие – это прежде всего пошлость. Вне зависимости от того, буддист вы, христианин, или атеист, сторонник теории эволюции – именно насилие всякий раз возвращает нас на деревья в лоно обезьяньей стаи, которой миллионы лет назад выпала сомнительная честь стать первыми прямоходящими.

И замени Толстой свое "сквозь строй" даже не на другое проявление насилия (допустим, словесное), а на любое проявление человеческой пошлости, и рассказ бы не потерял ни красоты, ни силы, ни логики.

Скажем, стоит разгоряченный танцами и любовью герой на бальном крыльце, а следом выходит тот самый отец – старик-красавец-полковник. И говорит он герою вот прямо-таки чеховскими словами: "А ведь давеча вы были правы, осетринка-то с душком-с! Ха-ха-ха!" Хлопнул бы по плечу, прыгнул бы в карету, и поминай как звали!

Не знаю, лично я бы больше в залу не вернулся. Вскипело бы да и осело горьким осадком мое эстетическое чувство. Безо всякого сквозьстроя, а от одной только фразы, от одной интонации. Но чтобы написать так, Толстому нужно было прикинуться Чеховым, а это совсем другая история.

См. также
Все материалы Культпросвета