Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2015 году: финалисты Большой книги

Русская литература в 2015 году: финалисты Большой книги

Заметки к короткому списку главной литературной премии года

3 августа 2015 Игорь Зотов

В коротком списке премии "Большая книга" девять имен, и половина позиций – очевидный балласт. Вероятно, по случаю заявленного в России Года литературы невольно выплеснулось желание выдать количество за качество. В прошлом году, кроме безусловного лидера Владимира Сорокина и победившего Захара Прилепина, на премию всерьез претендовали Ксения Букша, Алексей Макушинский, Александр Григоренко. Более половины списка – яркие, необычные книги.

В нынешнем году явный лидер тоже один – покойный Валерий Залотуха с колоссальной – в две тысячи страниц! – "Свечкой". Половину остальных восьми произведений я бы отнес к литературным недоразумениям, а другую – не посмел бы отнести к событиям литературы.

Недоразумения принадлежат авторам несомненно талантливым. Каждый в своем жанре попытался создать шедевр. К большому сожалению, ни авторы, ни эксперты не пытались критически оценить эти сочинения. По большому счету, никто из этой четверки не вправе претендовать на лауреатство. И вот почему.

 

Дина Рубина. Русская канарейка. ЭКСМО, 2014

Корифей отечественной словесности Дина Рубина посвятила несколько лет трудному, но благому делу – трехтомной семейной саге. Два совершенно непохожих семейства, одесское и алма-атинское, оказываются неразрывно связанными на протяжении столетия посредством птицы канарейки.

url.jpg
 

Идея плодотворная, однако воплотить ее автору удается лишь отчасти. В первом томе и люди, и события описаны со знанием дела, с участием и теплотой, свидетельствующими: автор хорошо знает и чувствует своих героев. Во втором томе Дина Рубина, будто усомнившись в жизнеспособности собственных героев, начинает выдумывать им чрезмерно драматические приключения, которые ей самой вряд ли хорошо знакомы, а тем более довелось пережить. Доходит и до намеков на некую мировую закулису. Наконец, в третьем томе закулиса встает во весь свой омерзительный рост и, заполучив "грязную" атомную бомбу, нагло верховодит судьбами героев. Все постоянно куда-то едут, и каждый новый пункт прибытия будто взят из популярного путеводителя. Даже любовная история не в силах спасти роман от беспомощно-высокопарного финала:

Лишь голос в неустанной мольбе все восходит и восходит к горним высям, лишь голос один – бессмертный, бестелесный… Лучезарный Голос в беспросветной тьме…

Что понудило экспертов включить "Канарейку" в короткий список трудно сказать: то ли магия имени автора, то ли магия закулисы.

 

Алексей Варламов. Мысленный волк. АСТ, 2014

Алексей Варламов пал на полях историсофского романа. Казалось бы, взяв в герои таких незаурядных творцов, пусть и под псевдонимами, как Александр Грин, Василий Розанов, Михаил Пришвин, можно было усилить свою прозу гриновской фантазией, розановскими парадоксам, пришвинской наблюдательностью и получить в итоге нечто совершенно феерическое.

Увы, ничего подобного.

 

Варламов, как и Рубина, – неплохой бытописатель, и вряд ли стоило ему выходить за рамки обыденного. Если Рубина попыталась раздуть гаснущий семейный очаг с помощью арсенала международных террористов, то Варламову, очевидно, не давал покоя классический русский вопрос: кто виноват? Всякий русский писатель чтобы подтвердить это свое высокое звание рано или поздно стремится тот вопрос разрешить. Варламов вот внедряет в книгу о событиях столетней давности философию "про волка".  Дескать, веками на рубежах России-матушки клацал зубами этот европейский хищник и таки вторгся. Не без помощи философа Ницше и его легкомысленных отечественных последователей.

– Кто – мы?
– Мы, – сказал Дядя Том неопределенно.
– Я знаю кто. Вы волки, мысленные волки, которые пытаются примерить овечью шкуру и новую беду для моей родины готовят.
– Ну вот еще, – сказал Дядя Том с отвращением. – Придумали себе сказочку. Да если хотите знать, этот волк в каждом из нас сидит. И уже не ест нас поедом давно, потому что обожрался гнилой человечины. И не бойтесь вы за Россию. Ничего с вашей Россией не станется. Проблюется, отлежится и еще резвей вперед побежит. А лишнюю кровь выпустить ей лишь на пользу пойдет. Почву удобрить, чтоб тучнее была и больше рожала.
Лампочка над столом вспыхнула последний раз и погасла.
– Вам она зачем? Россия? – произнес Василий Христофорович жалобно, пропадая голосом в кромешной тьме и уже не понимая, с кем и зачем он говорит. – Другой, что ли, страны не
нашлось?
– Знать, не нашлось. Пройдет время, не знаю сколько, не знаю почему, не знаю зачем – ничего не знаю, но знаю, что именно эта земля станет ковчегом спасения и мы посланы ее сберечь и вести.

Очевидно, на второй великий русский вопрос - что делать (с волком)? - писатель ответит в следующей книге.  

 

Игорь Вирабов. Андрей Вознесенский. Жизнь замечательных людей. Молодая гвардия, 2014

Еще один жанр – биография, и снова поражение. Хотя все, что нужно для адекватного и интересного жизнеописания у Вирабова есть: собрано множество разнообразных свидетельств и мнений о поэте, изучены исторические факты, имеющие отношение к Вознесенскому и его эпохе, досконально исследовано творчество героя. И поначалу читаешь книгу с любопытством, язык ее по-журналистски легок, ритм соблюден, авторская эрудиция несомненна.

 

Однако, чем дальше продвигаемся мы по жизни Андрея Андреевича, тем чаще возникает  вопрос: за кого автор принимает своего читателя? Если за единомышленника, то зачем он навязчиво пытается доказать, что Вознесенский был поэтом чуть ли не планетарного масштаба? Добросовестный биограф должен бы эту привилегию оценки отдать читателю. Именно так работает, например, англичанин Дональд Рейфилд, издавший лет десять назад эталонную биографию Антона Чехова. Вирабов явно опасается, что Вознесенского сочтут посредственностью, и тогда выйдет, что затеял он эту книгу зря. А чтобы не сочли, он готов на многое, вплоть до нелепого сравнения стихов поэтов, совершенно разных по стилю и мысли. И вот тут как раз строчки Вознесенского выглядят не слишком убедительно. Пиши Вирабов литературоведческий труд, его пафос был бы оправдан, но он не литературовед, и о поэзии судит в категориях нравится-не нравится.

"Помощь друга" этим не исчерпывается, еще более рьяно Вирабов встает на защиту общественно-политических мнений Вознесенского, причем распространяет их и на нынешние события на Украине, хотя поэт умер еще в 2010 году. Мало того, что Вирабов петухом наскакивает на любого, кто когда-либо смел критически высказаться о взглядах своего героя, биограф в книге, посвященной, как мы помним, Вознесенскому, не стесняется высказывать и свои личные убеждения. Такого, например, толка:

Страну распилили на троих, под неплохую закуску, в тех самых любимых поэтом беловежских кущах. Хорошо, как говорится, посидели. Потом окажется — этим распилом три подвыпивших партийца благословили и глобальную перекройку карты мира, и продолжение той самой мировой войны, которая, казалось, давно уже кончилась. Но это только казалось...

Или:

Когда ведутся разговоры о Советском Союзе, плох он был или хорош... Честно говоря, я даже этого не понимаю. В моей стране не было Хрущева, Брежнева, Суслова и иже с ними. Моя страна состояла из Вознесенского, Ахмадулиной, Окуджавы, Евтушенко, Левитанского, фильма Марлена Хуциева “Мне двадцать лет”. В моей стране выходил журнал “Юность”, где всегда были стихи кого-то из них. История моей страны начиналась с Пушкина, а в мои годы были свои поэты, созвучные времени, в котором мы жили. И происходило все это в Советском Союзе, а не на Луне или во Франции.

Проблема этой книги, по недоразумению попавшей в короткий лист главной литературной премии страны, не в том, что Вирабов исповедует те или иные поэтические, политические или музыкальные взгляды, а в том, что он лихо подменил собой своего героя, а публицистику выдал за художественно-документальное повествование, что в целом противоречит идее премии.

Впрочем, так уже случалось несколько лет назад, когда вместо Бориса Пастернака в исполнении Дмитрия Быкова читатель познакомился с Быковым, который использовал Пастернака беспроигрышным поводом для знакомства с самим собой. То же самое, только намного грубее и беспардоннее сделал Игорь Вирабов.

 

Борис Екимов. Осень в Задонье. Новый мир, №9-10, 2014

Осознать суть недоразумения в повести Бориса Екимова можно только в самом ее финале. Это открытие будет вдвойне неприятным, потому что повесть хороша: точный язык, точные образы, точная интрига – отличная русская реалистическая проза.

Старый казачий род Басакиных постепенно возвращается к привычному, тяжелому, но благодарному труду – на землю. Однако очень скоро заявляет о себе сугубо отечественный абсурд: в самой большой стране мира катастрофически не хватает земли. И острее всего ее не хватает именно тем, кто намерен всерьез о ней заботиться.

 

Главную интригу повести критики успели обозвать "сужением русского мира". Просто говоря, у Басакиных существуют сильные, дружные, трудолюбивые, но и коварные соседи-конкуренты – чеченцы. Впрочем, кроме "коварных", есть еще и "честные" чеченцы.

Не будем говорить о том, что земля принадлежит всем, что чеченцы тоже граждане России и имеют полное право жить и обрабатывать землю в любом конце страны, что "русский мир" – это очередной ловкий миф сегодняшнего дня. Все это и так очень хорошо известно. Повесть Екимова не об этом, суть ее гораздо страшнее, чем кажется на первый взгляд.

Она – в беззаконии. Простой (не национальный, как ни хотелось бы этого автору, а имущественный, земельный) конфликт в самом разгаре, с жертвами, со святотатством и жестокостью:

Последний, может быть, шанс удержать нашу родину. Иначе... Сами видите. Жгут, иконы забирают, кресты рушат. Завтра могилки сровняют. А Монастырщина, Явленый курган?.. Тоже отдать?! Так что давайте помогать. Сами знаете, я — не болтун, я — полковник Басакин. Пока еще в силах. Есть желание потрудиться на благо, на сохранение нашей земли. Всю жизнь далекие рубежи родины охраняем, а родную землю — в чужие руки? Вот он, — показал в сторону кургана, — наш главный и последний рубеж. Надеюсь на понимание и на помощь от всех вас.

И вот чтобы отстоять это "последний рубеж", герои прибегают не к помощи закона (потому что закон в России что дышло), а к помощи танков.

Гусеницами прошлись две броневые машины по донскому приволью, и вот уже свободно задышала грудь славного русского казачества. Супостат повержен – трудись не хочу.

— Живите, не бойтесь. Всем места хватит. Если жить по-хорошему, дружно... Столько вокруг земли... Хватит всем.
Земли и впрямь вокруг было много: Белая гора, малые жилые вагончики в ее подножье, невеликие скотьи постройки. А вокруг — вдаль и вдаль: просторная долина, пологие холмы в молодой летней зелени. Тишина и безлюдье, только черные коршуны кружат в таком же просторном пустом небе
.

Закон же привычно остался привычно в слугах у так называемой "справедливости", то есть у того, кто сильнее и богаче. Причем тут русский мир?

 

Произведения из второй четверки претендентов хоть и лишены вопиющих недостатков первой, но это проходные вещи  ни новых тенденций толком не открывают, ни старых не развивают.

 

Роман Сенчин. Зона затопления. АСТ, 2015

Когда писатель в художественном произведении прибегает к публицистическим приемам, – к прямому авторскому высказыванию по какому-то актуальному поводу, или к декларации авторской любви-нелюбви к тем или иным героям, это почти всегда означает его неверие в силу собственного художественного слова. Писателю не до образов, ему не терпится высказаться немедленно и однозначно. Как правило, такого рода высказывания сильно снижают эстетический уровень прозы. Как это вышло и у Романа Сенчина в его своеобразном ремейке замечательной повести "Прощание с Матерой" Валентина Распутина. 

Между тем, есть в числе книжных жанров есть и такой (очень, кстати, распространенный в западной литературе) – расследование. В нем не нужно прятаться за вымыслом, в нем можно не чураться прямых высказываний, в нем все герои названы своими реальными именами. В нем существует только одно, правда очень важное "но": автор должен быть предельно точен, чтобы ответить за любое свое слово, написанное в книге. Ответить, в том числе, и перед судом, если понадобится. На Западе такого рода книги часто имеют сильный общественный резонанс и реально влияют на решение проблем, которые в них поставлены. Сенчин же в своей "Зоне" пошел по некоему срединному пути: сюжет в книге реален, зато  герои все как один вымышлены, пусть у них и имеются реальные прототипы. В итоге вышло ни рыба, ни мясо - ни художественной ценности, ни журналистской.

Roman_Senchin__Zona_zatopleniya.jpg
 

Три следующие книжки достойны премии больше других, хотя их нельзя назвать выдающимися, просто на общем фоне они создают ощущение хорошей прозы. Есть у них и одна черта, которая не только объединяет их, но и выделяет среди остальных – это неожиданная героиня.     

 

Анна Матвеева. Девять девяностых. АСТ, 2014

В сборнике рассказов екатеринбургской писательницы Анны Матвеевой героинь много, по меньше мере, по числу рассказов. Но одна из них, скрывшаяся за буквой В. из самого маленького рассказа в цикле «Такая же» запоминается лучше других. Автору понадобилась для этого всего одна реплика: героиня признается подруге, что каждый день проживает, даже не как последний, а как единственный. По-мужски остроумная, но по-женски теплая короткая проза Матвеевой заслужила внимание экспертов по праву.

russkaya-literatura-v-2014-godu-anna-matveeva-i-mihail-shishkin-1482-237.jpg
 

 

Виктор Пелевин. Любовь к трем цукербринам. ЭКСМО, 2014

Виктор Пелевин уже пару десятков лет как обзавелся собственным и многочисленным читателем, который традиционно ждет от писателя именно таких книг. Ничего нового нет и в "Любви…", кроме почти (и увы) эпизодической героини Нади-Сперо, которая появляется только в одной из последних глав. Поэтому и назвать эту книгу открытием прошлогоднего литературного сезона весьма затруднительно. Пелевин мог бы освежить свою литературную репутацию, а для этого пришлось бы изобрести нечто принципиально новое хотя бы по части формы, но нет никаких внешних резонов делать это писателю с такой верной и большой аудиторией.

1408028962_422132_95.jpg
 

 

Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза. Издательство Елены Шубиной. 2015

Не совсем обычная для современной словесности героиня – Зулейха – появляется и в дебютном романе Гузель Яхиной. Хотя неуклюжее название книги и напоминает заголовки советских газет, типа Африка сбрасывает колониальные цепи, но в целом оно точно отражает сюжет романа: забитая татарская крестьянка обретает свободу, причем в самом неподходящем для этого месте – в сталинском лагере.

Зулейха становится настолько свободной (внутренне, разумеется), что подавляет в себе не только любовь к мужчине, но и всемогущий материнский инстинкт - расстается с единственным сыном. Дебют у Яхиной  получился отличным, даже несмотря на то, что книга неровная и первые, деревенские главы по плотности письма явно превосходят последующие лагерные.

Guzel_Yahina__Zulejha_otkryvaet_glaza.jpg
 

 

Валерий Залотуха. Свечка. Время, 2014

Это безусловный фаворит Большой книги-2015. Автор сценариев ранних фильмов Владимира Хотиненко "Мусульманин" и "Макаров" Валерий Залотуха писал свой роман двенадцать лет, и это стало трудом всей его жизни – опус магнум – как в переносном, так и в прямом смысле: почти сразу после выхода книги Залотуха умер.

"Свечка" волей неволей читается как завещание: автор вместе со своими героями пытается решить наиглавнейшую русскую проблему – отношения с Богом, а это будет поважнее, чем пресловутые "кто виноват" и "что делать". 

Все боятся: верующие, что придется отвечать, неверующие, что не спросят, но больше всех боишься ты, потому что вера твоя — как неверие, а неверие — как вера. И это не известная теплохладность, а жар и холод одновременно — лоб горит, а ноги ледяные… Воспалительный процесс: воспаление человека, воспаление народа

 

Каждая из пяти частей "Свечки" написана в своем стиле, то в исповедальном (от первого лица), то в информационном (перечень документов), то в обычном повествовательном, а то в неожиданно редком – от второго лица: ты пошел, ты решил, ты боишься.

Один остроумный человек, согласившись с афоризмом Ленина "Россия – тюрьма народов", заметил, что только надзирателей в ней намного больше, чем заключенных, да и ничем, кроме своего временного положения на воле, надзиратели от заключенных не отличаются.

В сжатом виде это и есть сюжет "Свечки": главный герой Золоторотов с невероятной легкостью оказывается в тюрьме, затем на зоне, затем снова на воле. И если до тюрьмы он выяснял свои отношения с Богом как бы вяло и нехотя, то в новых условиях ему волей-неволей приходится собраться. Пройти через недоумение, ложь, боль, унижение, бунт.

Хорошая, важная книга, если найти время для неспешного ее прочтения.

С другой стороны, это веселая книга, и очень скоро я расскажу о ней подробно.

См. также
Все материалы Культпросвета