Показать меню
Ландшафт
Под пшенным небом
Фото Натальи Львовой

Под пшенным небом

О ничевошных блинах и о том, зачем песня нужна

7 августа 2015 Александр Рохлин, Наталья Львова

Обещали пшенные блины. Говорили о гордости района, местном колорите, вознесенской традиции. Мол, чуть не вместо хлеба их едят и гостей потчуют без разбору – свадьба, поминки, сватовство, кумовство и первомай.

О чем вкус? – спрашивал я.

Да ни о чем! – ответствовали мне. – Ни соли, ни сахара, ни дрожжей, ни кефира. Толченое пшено с водой. Другими словами, ничего... ничевошные блины.

Я теперь возмущен. Ни разу меня не угостили этим "ничего". Другим – потчевали, как английскую королеву: грибы, огурцы, картошка-толченка, сало в луковой шелухе, яйцо домашнее печеное, пироги с черникой, земляничное варенье и самогон на вишне... Да так, что вываливался из-за стола потерявший совесть куль, а не английская королева... А"ничего" не дали попробовать.

Еще потерплю и напишу в министерство культуры Нижегородской области жалобу. Так и так, фольклорная экспедиция с участием ваших и наших собирателей старинных песен провалилась. Главного не нашли, не увидели, не обрели. Делайте, что хотите, но я требую повторения застольной экспедиции.

А главное что? Земля и люди. Тоска тоже из ничего сделана, как и местные блины. Ее вроде и нет, но вся земля наша укрыта ею, словно туманом в сумерки. Зубная боль в сердце. Ты вчера был ухажером, а таперь парвай злодей! – женщины поют на три голоса. Вроде про свое бабское. Но и про мое, совсем не бабское.

Вот село Новоселки. С 1603 года село. Целые улицы в домах каменных, резных, богатых. И – пусто. Оставлены, моровым ветром жителей унесло. Хозяйка, с которой пели "Ухажерочку", говорит: как вели 70 семей раскулаченных по центральной улице на смерть и забвение, так никто не шелохнулся... думали, так и надо.

Так и вырвали корень, на котором село росло. И к нашему времени оно увяло совсем заметным образом. Хотя петухи еще кричат по утрам, куры в лужи, как в зеркала, смотрятся, и пьяные недоросли на жигулях сбивают автобусные остановки.

 

Молчит деревня. Не поет. Мычит и телится только в одном дворе из двадцати. Стоят буфеты синие и печки побеленные, на полах дорожки тканые под целофаном – прячут от пыли, а на стене коса девичья, заплетенная последний раз лет пятьдесят назад. Они о большем рассказывают чуткому слушателю, чем те, еще живые, кто среди этих буфетов и печек каждое утро просыпаются и в окошко видят овраг и вросшие в землю баньки, где их матери рожали почти век назад.

Зачем песня нужна? Раньше – чтобы обо всем на свете можно было рассказать. О том, что настаивалось под местным "пшенным" небом, неспешно, поколениями. Любовь ждать, горе мыкать, хлебом пот закусывать, радость с неба пить, крест свой нести, на войну оплакивать, в сыру землю провожать, все терпеть и дулю в кармане готовой держать про запас.

А потом пели, чтобы выжить среди разрухи в собственных головах.

А теперь, чтобы вырвать из лап забвения смысл: зачем любовь ждать? Зачем горе мыкать? Зачем хлебом пот закусывать? И крест свой нести, не разменивая жизнь на пустяки.

Если услышим ответ, вся наша раскулаченная жизнь вернется к ее баням и оврагам.

А мужиков нет. Бабы еще нарядятся в поневы, сарафаны, фартуки, повойники и сороки, оставшиеся чудом от матерей, и затянут солдатскую унылую:

Ах судьба ты моя удалая... для чего ж родила меня мать...

или

Потеряла я дочь... буду плакать день и ночь...

Или пойдут под гармошку страдания – "елецкого" плясать.

Я пойду и попляшу 
"Русскова-Елецкова", 

Чтобы брюхо не болело 

У тибя сирдечнова

Мне и радостно и тошно. Радостно от того, что лето, небо, облака, коровы по улице идут молочными колоколами звеня, на белых скатертях хлеб, вино и мармелад, и гармонь поет, заставляя солнце прыгать с колокольни. Тошно мне за то, что мужского духа в том хороводе на ломаный грош не найдешь. Одни тени.

Один забор подпирает, другой на лавочке елозит, третий сало жует с опрокинутым лицом. Все – порознь. Молча. Пусто. Ни причем. Нету нас. В глухих туманах остались. Лиц своих не обрели.

И вдруг выходит она, невеста, как стрела, готовая сорваться за болота и леса, чтобы принести счастье и надежду ивану-дураку. Кожу лягушачью в сенях сбросила. Стала у околицы под рябиной, бег времени остановила. И думаю я, в землю глаза закопав, чтобы от разряда электрического не сгореть – не мое.

Господи! А если б мне?!? Наплодил бы новый народ, который и драться, и землю пахать умел бы одинаково превосходно. Боялся бы только одного, Бога своего предать.

Не для меня...

 

Здесь и далее фото Натальи Львовой

 

 

 

 

 

 

 

Основная
Боковая

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

См. также
Все материалы Культпросвета