Показать меню
Дом Пашкова
Николай Заболоцкий. Сто писем 1938—1944 года

Николай Заболоцкий. Сто писем 1938—1944 года

О том, что нужно верить в торжество правды и добиваться ее

18 августа 2015
 
Николай Заболоцкий. Метаморфозы. ОГИ, 2015
 
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной,
Не я один. Нас много. Я живой
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!..
 
Выглядит так, будто в 1937 году в стихотворении "Метаморфозы" Заболоцкий напророчил себе судьбу. Уже в 1938-м его арестуют, и умрет прежний Заболоцкий, и родится новый. В 1944-м его освободят, и появится другой. В 1946 году ему разрешат жить в Москве, и так далее, вплоть до последней и уже окончательной смерти от второго инфаркта в октябре 1958 года. 
В этой книге, кроме поэзии Заболоцкого, собрана и его проза, и в том числе знаменитые "100 писем", которые он писал своей жене Екатерине Васильевне из тюрьмы и лагерей. Это именно проза, поскольку письма эти были собраны и отредактированы самим автором годы спустя после лагеря и ссылки – в 1956 году. Это своеобразный репортаж о невероятных испытаниях, но написанный так, словно эти испытания – такая же заурядная вещь, как, допустим, длительная командировка. Это не прямое высказывание, как у Варлама Шаламова, но свидетельство, пропущенное через лукавый фильтр коммунистической цензуры. О реальном ужасе, с которым столкнулся Заболоцкий, остается только догадываться по тем или иным вроде бы незначительным эпистолярным деталям.
С любезного разрешения издательства мы публикуем несколько писем из этой книги, а также заявление Заболоцкого, отправленное им из лагеря в правление Союза Писателей. Оно свидетельствует о потрясающей стойкости этого хрупкого внешне человека, напоминает о том, что великий русский поэт Николай Алексеевич Заболоцкий выдержал угрозы, издевательства и побои советских следователей, но не оговорил никого из друзей и коллег по литературному цеху.           
 
 
 

 

9.
                                                                                                                                  30 мая 1939 г.
Родная моя Катенька, милые мои дети!
В течение последних двух недель я получил от вас две посылки — одну мартовскую, продуктовую, другую — с очками и витаминами, и письмо от 28.IV. Также получил по переводу 50 р. денег. Милая Катя, спасибо тебе за все твои заботы. Все отлично сохранилось, и я до сих пор живу с салом, сахаром и луком. Не мог удержаться от слез, увидев лица моих детей. Никитушка такой милый, и личико такое осмысленное. Наташенькино личико для меня совсем новое. В нем есть и твои, и мои черты. Теперь я каждый день заочно вижусь с моими родными далекими детками, и только тебя, моя родная женка, нет у меня. Ты пишешь о какой-то фотографии в заказном — ее я еще не получал. Пошли свою фотографию, но только мне лучше посылать фотографии совсем маленького формата.
Я жив и здоров, живу по-старому и пишу тебе аккуратно каждые 2 недели. Что ты долго не получаешь писем — объясняю распутицей, теперь ты, вероятно, их уже получила. Говорят, на мое имя есть в Управлении еще какая-то посылка, это, вероятно, ты успела послать новую. Милая Катя, не расходуйся слишком на меня, — я сыт, голодом не сижу. Посылай только самое необходимое — сало, сахар, чеснок. Одежду и белье — то, о [от] чем я не прошу специально, — не посылай, это не достигает цели. Портянок у меня теперь достаточно, носки и пара белья есть. Если найдутся какие-нибудь здоровые рукавицы — они были бы не лишни. Полотенце небольшое, несколько нос.<овых> платков, самый дешевый какой-нибудь, клеенчатый, что ли, бумажник, кружку эмалир.<ованную> на ½ литра, кисет под махорку, — вот и все, что мне еще нужно. Доверенность на получение облигаций я послал тебе через Управление лагеря. Они должны переслать — таков порядок. Зимние вещи тоже мне не посылай. Когда будет нужно — я попрошу валенки простые, которые хорошо было бы выменять на мои новые фетровые (если они сохранились).
Обо мне не беспокойся, родная. Только пиши мне чаще о себе и о детях. Работаешь ли ты, здорова ли, как дети, собираешь ли Никитушку в школу, как вам живется вообще. Мой адрес прежний, но «15 отд.» писать не нужно. Просто пиши: г. Комс.<омольск>-на- Амуре, Востлаг НКВД, 2 колонна, мне.
На днях подаю жалобу на имя Верховного Прокурора СССР. На прежние жалобы ответа еще пока не пришло.
Ну, до свидания, мои родные. Крепко тебя целую и обнимаю, будь здорова и  береги себя и  детей. Целую Никитушку и  Наташеньку, моих милых деток. Будьте здоровы, терпеливы и  благоразумны.
Ваш Н. Заболоцкий.
 
10
                                                                                                                                14 июня 1939 г.
Родная моя Катенька, милые мои детки, здравствуйте, дорогие мои!
Твои письма, Катя, от 28 апр. и 6 мая я получил. Получил также в  свое время посылку мартовскую от тебя, и  две от Лиды* — одну с  очками и  витаминами,  — другую недавно  — с  продуктами на 3 кило. Спасибо вам за ваши заботы, передай мою благодарность Лиде, только совестно мне  — она мало зарабатывает, и расходы ее на меня — излишни. Получил также в свое время 50 р. денег от тебя — не знаю — почтовый или телеграфный это перевод — ты не пишешь, какую сумму ты выслала. Я живу и работаю по-прежнему; я совершенно здоров и чувствую себя хорошо. Питаюсь неплохо, особенно подкрепился посылками. Сало отлично переносит дорогу, лук и чес[т]нок в твоей посылке не испортился и  посейчас, в Лидиной же посылке почти весь сгнил  — вероятно, он и в Ленинграде был несвежий. Обедаю и завтракаю всегда с чесноком и благоухаю целый день — чеснок я очень люблю, и от цинги он — хорошее противоядие. Одежды у меня есть в достаточном количестве, — синяя куртка и брюки служат хорошо, ботинки в запасе, одеяло выручает по ночам. Ношу и казенные вещи; скоро, вероятно, выдадут хорошие, новые. За неимением пальто носил бушлат, [зи] к зиме надеюсь получить новый. На хранении свитер, черн.<ая> рубашка, плащ, ботинки. Белье есть одна пара, да больше и не нужно — ношу казенное. Носки и портянки, благодаря тебе, есть теперь в достаточном количестве.
Толстые большие портянки нужны зимой, их теперь у меня достаточно. Летом для ботинок нужны маленькие, вроде тех черных суконных, что ты передала в тюрьму. При случае пошли таких маленьких одну пару, — хорошо бы теплых. К зиме, как я тебе уже сообщал, мне нужны будут, вероятно, простые валенки (не выше колен), которые хорошо было бы выменять на мои фетровые (если они еще сохранились). Из мелочей нужна ½ литровая эмал.<ированная> кружка, кисет для махорки, бумажник какой-нибудь плоховатенький. В общем же, я имею и одежду, и белье, и беспокоиться на этот счет не следует. Каждую ночь сплю на Никитушкиной подушечке и вспоминаю моего дорогого мальчика.
И спать ложусь, и  просыпаюсь с  мыслью о вас, мои родные. В ожидании пересмотра дела, подал еще одно заявление в Москву, Верховному Прокурору СССР. Доверенность на получение [денег] облигаций переслал тебе через управление Востлага — получила ли ты ее? Напиши, когда послано письмо в Москву.
Рад я, что покуда ты еще перебиваешься с деньгами. Но что будет дальше? И есть ли возможность устроиться на работу? Ты пишешь, что не продала классиков из моей библиотеки, — продай прежде всего 20 томов в картонных крышках библиотеки Брокгауза и Эфрона — Шекспира, Шиллера, Пушкина, Мольера, Байрона. Это библиотека стоила мне 1700 р. Вероятно, она и сейчас стоит не дешевле, — только продавать нужно целым комплектом. Вообще, хотелось бы, чтобы из моей библиотеки сохранились лишь немногие книги: Пушкина однотомник, Тютчева томик, Баратынского два тома, Гоголь, Сковорода, Лермонтов, Достоевский, книги, относящиеся к «Слову о Полку Игореве» и Руставели. Есть также малоценные, но нужные мне книги, напр., Памятники отречен.<ной>. л<итерату>ры** , библиотека Чудинова (Нибелунги и пр.)***. И это, кажется, все. Остальные книги продавай, когда придется туго. Так же можешь поступить и с моими костюмами — не в них счастье. Были бы сыты, обуты и одеты детишки.
Надеюсь, что дело пересмотрят, и я вернусь к вам. Говорят, теперь пересматривают многие дела. Нужно и тебе надеяться, моя женка. Как-то ты там живешь без меня? Как бы я  хотел теперь быть около тебя и заботиться о тебе и о детях так, как не заботился никогда. Из твоего письма стал вырисовываться образ Наташеньки; милая дочка — я стараюсь ее представить себе, и, кажется, это по временам мне удается. Мои дети сыграли в моей жизни очень большую и очень важную роль — и я благодарен им за это. И эта песенка «Мужики по избам спят…»****  — я слышал ее в самые тяжелые минуты. Но пусть прошлое будет прошлым, старые страдания остаются позади, нужно верить в торжество правды и добиваться ее, хлопотать, как это только лишь можно.
И еще раз прошу тебя, милая моя Катя, думая о детях, не забывай и о себе. Береги, сколько можно, себя. Я знаю, что подчас тебе бывает еще труднее, чем мне. Будь тверда и верь, что все уладится.
Крепко тебя целую, моя родная Катя. Когда выпадет свободная минутка, пиши мне. Твои письма — одна моя радость. Если бы ты знала, с каким восторгом, с каким смешанным чувством радости и беспокойства они встречаются! Пиши мне чаще о себе и детях.
Родных моих деток целую крепко и обнимаю. Будьте здоровы, мои маленькие, не болейте, любите маму и помогайте ей.
Ваш папа
Н. Заболоцкий.
Пошли мне свою фотографию — маленькую.
 
Николай Заболоцкий с женой и сыном. 1934

11

                                                                                                                           29 июня 1939 г.
Родная моя Катенька! Получил твое милое письмо от 28 мая, перед этим получил от 13/V. Вообще, твои письма доходят до меня довольно аккуратно. Получил также второй денежный перевод на 50 р. и посылку. Родная моя, спасибо тебе за твои заботы и за твои милые письма. Они согревают меня. Посылки ты хочешь посылать дважды в месяц — это дорого, — посылай 1 раз, если есть возможность. Лук, пожалуй, не посылай, посылай один чеснок.
Портянок больше не надо, их вполне достаточно. Сегодня получил сообщение, что моя жалоба Верховному Прокурору СССР отправлена из Управления по адресу 20 июня. Другие жалобы пошлю вторично. Доверенность послал через Управление, когда выйдет — напишу. Карточку детей получил тоже. Родных моих деток всей душой обнимаю, люблю всех вас, мои родные, вы одни всегда в мыслях моих. Говорят, что жалобы теперь разбираются быстрее.
Я надеюсь, что и мое дело пойдет на пересмотр. Родная, будь тверда, будь терпелива. Много дел пересматривается. Заботься сколь возможно о себе самой, ты для меня и для детей — надежда и счастье. Крепко тебя целую, прости, что писать больше некогда. Обнимаю моих детишек Никитушку, мою маленькую красавицу дочку, воображаю ее себе, и она так же согревает своего папку, как и мамочкины письма. Будьте здоровы родные, мои ненаглядные, чтобы встретились мы все радостн<о> и забыли о нашем нежданном горе.
Всех крепко обнимаю и целую.
Ваш Н. Заболоцкий.
 
12
                                                                                                                            14 июля 1939 г.
Родная моя Катенька, милые мои дети!
Я жив и здоров. Письмо ваше с фотокарточкой от 5 июня получил. Поправилась ли моя доченька, напиши скорее, Катя. На карточке она выглядит настоящей красавицей, и я не налюбуюсь на нее. Подрос Никитка. А ты, моя родная, похудела, конечно, и много затаенного горя в твоих глазах. Как бы хотел я быть около тебя, помочь тебе, утешить тебя. Вспоминаю я, как раньше болели дети, как мы вместе ухаживали за ними. Теперь все легло на твои плечи. Держись, не унывай, женка. Нужно ждать, надеяться, хлопотать.
Моя жалобы прокурору СССР направлена Управлением Востлага по адресу 20 июня. Жалоба Наркому Внутр.<енних> Дел послана в Управление 30 июня, извещения об отправке по адресу пока нет. Заявления с доверенностями на твое имя посланы раньше, сразу после твоего письма.
Дела многих заключенных, имеющих по суду большие сроки, пересматриваются, и  приговоры часто отменяются. С  нами дело тише. Вероятно, не дошла очередь.
Милая Катя, я сыт, не беспокойся. Дважды получал твои деньги, мартовскую и майскую посылки. Луку, пожалуй, больше не посылай, я больше люблю чеснок, да и весит он меньше. У меня есть еще и тот и другой.
Родная моя, сейчас очень некогда, конечно. В будущем постараюсь писать больше. Крепко целую всех вас, родные мои. Моя душа всегда с вами, и только для вас я и храню мою жизнь. Будем ждать, что правда со временем будет явной, решение обо мне отменят, и я снова буду с вами, родные мои. Будьте здоровы, не болейте, не забывайте вашего папу.
                                                                                                                          Н. Заболоцкий.
 
13
                                                                                                                          13 августа 1939 г.
Родная моя Катя, милые мои дети!
Я жив и здоров. У меня все по старому. 27.VII.39 мое заявление Наркому Вн. Дел ушло в Москву. Заявление Верховному Прокурору ушло еще раньше. Последнее письмо от тебя было 8 июня, после этого была только телеграмма.
Посылку от 20 июня получил, спасибо за сало, сахар и пр. Все это хорошо дополняет питание. Я сыт. Если сумеешь послать посылку к зиме, не забудь о валенках. Остальное у меня более или менее в  порядке. Вместо сала можно посылать масло в  бутылке или банке. Разрешаются и др. продукты, напр. — консервы и пр., но на них расходоваться не надо. Впрочем, если можешь послать манной крупы — пошли, на случай желудочного. Не забывай о бумаге, марках, конвертах.
Последнее время каждую ночь вижу вас во сне, милые мои. Сознание, что ничем не могу вам помочь, — тяготит меня. Но душа моя всегда только с вами.
Хочется думать, что пересмотр моего дела не затянется слишком долго. Но гадать трудно, будучи оторванным от жизни. Будем ждать, терпеливо ждать и работать.
Тысяча вопросов о вашей жизни теснятся в голове, и ты, конечно, знаешь их. Пиши подробней о детях, о своем и детей здоровье, работаешь ли, и где дети, учится ли Никитушка мой?..
Обо мне думать особенно нечего  — здоровье я  пока сохранил — все остальное зависит [от] не от нас с тобою. Уверен, что когда очередь дойдет до меня, судьба моя изменится к лучшему.
До свидания, родные мои. Крепко, крепко целую вас, моих единственных — дорогих и милых. Будьте здоровы, будьте терпеливы и благоразумны.
                                                                                                                   Ваш Н. Заболоцкий.
 
*Лидка – Лидия Васильевна Клыкова (1903—1988), сестра Е.  В.  Заболоцкой, жены поэта.
** Памятники отреченной литературы –  Собр. и  изд. Н.  Тихонравовым: В 2 т. СПб., 1863. Николай Саввич Тихонравов (1932— 1893) — историк литературы, археограф.
*** Библиотека Чудинова - Александр Николаевич Чудинов (1843—1908)  — писатель, издатель, педагог. С  1891  г. издал две серии «Русской классной Библиотеки»; 28 выпусков первой серии были посвящены русской классике; вторая (вышло 26 выпусков) называлась «Классические произведения иностранных литератур в  переводах русских писателей» (1896—1904). Упоминаемая книга: Песнь о Нибелунгах: Немецкий народный эпос / Под ред. А. Н. Чудинова. СПб., 1896 (Русская классная библиотека).
**** «Мужики по избам спят» -  Имеется в  виду финал стихотворения Заболоцкого «Искушение» (1929), включенного впоследствии в состав «Смешанных столбцов» (1958).
 
 
 
                                                                   
                                                                        В Правление Союза Советских Писателей
                                                                        б. члена ССП, ныне заключенного
                                                                        Заболоцкого Николая Алексеевича
 
                                                                 Заявление
Я арестован в Ленинграде 19 марта 1938 г. и по постановлению Особого Совещания при Нар. Комиссаре Вн. Дел СССР от 2 сент. 1939 г. (дело № 438338) отправлен в  испр.-труд. лагеря НКВД сроком на 5 лет за «контрреволюционную троцкистскую деятельность».
Как писатель-профессионал, никакой другой деятельностью, кроме деятельности литературной, я не занимался. Следовательно, «контрреволюционной троцкистской деятельностью» названа моя литературная работа, в первую очередь моя поэма «Торжество Земледелия», написанная мной в 1929—30 г.г. и напечатанная в ленинградском журнале «Звезда» за 1933 № 2—3* .
Правлению ВССП история с  этой поэмой в  общих чертах известна. Поэма формалистическая: утопическая и  пасторальная. В ней переплетены сложные влияния Хлебникова, Гете, старой западной пасторали. Весь этот сложный формалистический аппарат был привлечен для оформления большого советского произведения, которое, по моим представлениям, должно было стать апофеозом коллективизации в деревне, гимном в честь нового человеческого общества и обновленной природы. Критика беспощадно обрушилась на меня за эту поэму; поэма была объявлена кулацкой, враждебной советскому строю.
Теперь, когда мы твердо стоим на позициях социалистического реализма, мне совершенно ясна моя методологическая ошибка 1929 г., повлекшая за собой столь неожиданные плачевные результаты; ясно, что односторонние формалистические поиски в искусстве к добру не приводят. В 1929 г., и позже, я не понимал этого. Даже после краха поэмы я не сразу это понял. Вначале мне казалось, что меня не понимают, как не понимают в первый момент того, кто говорит в поэзии новое слово. Со временем, когда ошибка стала для меня ясной, я  по собственному почину выступил на дискуссии о формализме в Ленингр. Доме Писателя им. Маяковского с детальной критикой своей ошибки. Мое выступление было тогда напечатано в газете «Лит.<ературный> Ленинград».
Правлению известно, что моя последующая литературная работа была почти полностью одобрена советской критикой и общественностью. Многие мои стихи («Север», «Горийская симфония», «Седов», «Прощание» и др.) получили широкую известность. За свой перевод «Витязя в тигровой шкуре» Руставели я был награжден грамотой ЦИК’а Грузии. Моими стихами интересовался Ромэн Роллан.
Арест не дал мне возможности закончить мой перевод «Слова о полку Игореве». На очереди была другая, рассчитанная на несколько лет работа — первый полный перевод на рус. язык знаменитой поэмы Фирдуси «Шах Намэ».
Мое положение таково. В  заключении я  нахожусь около 1½ лет, постепенно теряя не только свои литературные способности, но и вообще качества культурного человека. Ни о какой литературной работе в данных условиях не может быть и речи. Моя семья — жена с двумя маленькими детьми 7 и 2 лет — без средств к существованию высланы в глушь Кировской области (г. Уржум). На мои жалобы Верх.<овному> Прокурору СССР и Нар.<одному> Комиссару Вн.<утренних> Дел СССР — ответа пока не имею.
Перед партией, правительством и народом — моя совесть чиста: никакого преступления перед ними я  не совершал. То, что случилось с моей поэмой, — результат моих постоянных литературных поисков, где ошибки неизбежны. Одна из моих невольных ошибок стала роковой для меня и моей несчастной семьи.
Как быв.<ший> член ССП, прошу правление Союза обратиться по моему делу в ЦК ВКП(б). Прошу дать компетентный отзыв о моей литературной работе, о ее художественном и политическом значении. Дело мое должно быть заново пересмотрено. Предварительное обвинение меня в принадлежности к контр-револ.<юционной> писательской организации, которая, во главе с Н. С. Тихоновым, будто бы печатала в ленингр.<адской> прессе свои контр-рев.<олюционные> литературные произведения, — должно быть окончательно и полностью снято, и писатели Лившиц Б. К. и Тагер Е. М., давшие «показания» по этому делу, должны быть изобличены как лжесвидетели.
Правление должно учесть, что дело идет о физической и литературной жизни советского поэта, который на благо советской культуры готов отдать все свои силы и способности.
                                                                               Н. Заболоцкий.
                                                                               г. Комсомольск-на-Амуре, Востлаг НКВД
                                                                               27 колонна, Проектное Бюро
                                                                               13.VIII.39.

 

 

См. также
Все материалы Культпросвета