Показать меню
Дом Пашкова
Ольга Чехова
Замок Фогелёд. 1921. Художник афиши Йозеф Феннекер

Ольга Чехова

Фрагмент книги историка Марка Кушнирова, где будущая кинозвезда прибывает в Берлин с фамильным бриллиантом под языком

25 апреля 2016

Героиня этой книги, русская немка Ольга Константиновна Книппер родилась 26 апреля 1897 года в Закавказье, на территории современной Армении. Ее тетушка, драматическая актриса Ольга Леонардовна Книппер, вышла замуж за писателя Чехова. Ольга Константиновна стала женой племянника писателя, артиста МХТ Михаила Чехова и тем самым оказалась единственной всемирно известной – немецкой! – кинозвездой с русской фамилией, удерживая невероятный статус примадонны почти на всем протяжении ХХ века – с 20-х по 70-е годы. 

Была ли она как-то необыкновенно красива, как-то по-особенному гениальна, как-то "специально" неотразима? Ольга Константиновна Чехова и ее судьба – феноменальны, и именно об этом книга историка кино Марка Кушнирова, автора бестселлера о Борисе Барнете, написанного еще в советские времена, и совсем недавно изданной книги "Любовь Орловой и Александрова. Жизнь как кино". Многие годы Марк Кушниров занимался биографией Чеховой, в девяностые – переводил и готовил к печати ее мемуары "Мои часы идут иначе" (совместно с Н. Егоровой). И отчасти в диалоге с этой избирательной и порой ветреной памятью артистки написал свою книгу о ней. Важно, что полноценным героем его повествования наравне с Ольгой Чеховой становится время, которое ей досталось.

 

Ольга Чехова в 14 лет. 1911 год

На ее детском веку были прогулка со Львом Толстым в Ясной Поляне и первые дирижабли и цеппелины над Боденским озером. На ее русском веку – занятия в театральной школе Станиславского и брак с Михаилом Чеховым, впоследствии основателем собственной театральной школы. На ее немецком веку – киноработы у Хичкока, Мурнау, Офюльса. На ее веку кинозвезды – пропагандистский аппарат Третьего Рейха и мифы о ее секретной службе в сталинской разведке и о теплых отношениях с гитлеровским кругом. И мифы, порожденные пошлой средой, и мифы, которые люди сами охотно поддерживают о себе, несомненно, интересны историку, в том числе, как замечательный повод проявить здоровый профессиональный скепсис. Превосходный дар рассказчика позволяет Марку Кушнирову облечь этот скепсис в десятки занимательных интонаций, ни разу не сбиваясь на академическое и просто мужское занудство. Отметая низкие выдумки о Чеховой, он ссылается на свидетельства и документы. И в то же время элегантно вышучивает вполне понятный порыв многочисленных мемуаристов преподнести себя в лучшем виде, свойственный и Ольге Чеховой:

Современные немецкие кабаретисты вдоволь наиздевались над деятелями искусства, особенно актрисами, которые в своих мемуарах, желая представить себя антинацистами, рассказывают о своих смелых и даже дерзких(!) выпадах, адресованных вождям Рейха:
Господин Геринг, эта прическа делает вас похожим на капризного мальчика…
Господин Геббельс, вы так смеетесь, будто вам только что объявили о рождении восьмого ребенка…
Господин Риббентроп, пожалуйста, снимите пиджак и стряхните со спины перхоть...
И тому подобное фрондерство... Но что правда то правда: никогда Ольга Чехова не вступала с вождями Рейха в полновесный контакт, никогда не тянулась на общественно-политическую авансцену, никогда не распиналась в верности нацистской идеологии. Старалась держать вежливый нейтралитет благо, с этим считались.

Разумеется, рассказывая об этой головокружительной карьере, автор уделяет значительное внимание фильмам Ольги Чеховой. Но поскольку Марк Кушниров – также замечательный знаток и исследователь немецкой истории и культуры, мы, с любезного разрешения автора и издательства, предлагаем вашему вниманию фрагмент не только о кино, но и о Берлине тех баснословных времен Веймарской республики, когда молоденькая Ольга Чехова впервые там очутилась, как и сказано – с бриллиантом под языком.

Марк Кушниров. Ольга Чехова. Молодая гвардия, Малая серия ЖЗЛ. М.: 2016

 

 

 

Ольга оказалась в Берлине – городе, который станет ее родиной и ее судьбой. Свершение сопровождали два равновеликих события. Во-первых, она провезла под языком (контрабанда!) недозволеннное колечко. (Нескромные шутки, бытовавшие в семье на этот счет мы оставим без внимания). Это был фамильный бриллиант. Ольга изрядно потренировалась, чтобы кольцо не мешало свободной речи, и легко проехала три границы. Второе событие было менее рисковым: она тут же рассталась с мужем. Штамп в русском паспорте не имел в тогдашней Германии никакого значения.

Берлин ее поразил. Она знала понаслышке, в какой разрухе находится страна, и, конечно, могла воочию видеть реальную ситуацию – видела калек, нищих, бродяг, видела грязные задворки, раззор в рабочих кварталах, знала о массовой безработице – но, сравнительно с русской разрухой, германская столица выглядела более чем благополучно. Магазины были полны дорогих вещей, рынки – и отнюдь не черные – работали регулярно, рестораны и кафе – также. Правда, инфляция была наглядно-фантастическая. Цены менялись иногда по три-четыре раза на дню, и счет шел на миллиарды, биллионы, триллионы. Однако на первых порах ее поддержал бриллиант, уменье рисовать и резать из дерева все те же шахматные фигурки и... подруга.

 

Искусство Веймарской эпохи. Георг Гросс. Виски. 1922-23

 

Бриллиант они с подругой продали сразу, на второй день по прибытии, продали не без нервотрепки и, разумеется, с убытком, но зато Ольга вдоволь наелась кремовых пирожных, купила платье, белье, чулки и настоящие туфли. Тут же в магазине с помощью подруги переоделась и, отряхнув прах в виде старого одеяния и башмаков на картонной подошве, победительно вышла на Курфюрстендамм.

По части графики у нее нашлись заказчики в бульварных газетенках, ее шахматные фигурки ценили большей частью те же эмигранты. А что касается подруги, тут хорошо бы дать более подробные сведения, но, увы, таковых у нас почти нет. Ольга называет ее своим ангелом-спасителем, но ни имени, ни профессии, ни возраста, ни какой-либо иной информации не открывает. Все, что нам удалось узнать – это то, что она была замужем за пленным офицером, оказавшимся потомком весьма состоятельной семьи и, живя в эти трудные годы довольно комфортно, очень помогла Ольге в устройстве быта и в обретении полезных знакомств. Она нашла Ольге удобное жилье в недорогом пансионе с вежливой, хотя и строгой, хозяйкой. Она нашла ей прекрасного и сравнительно недорогого учителя немецкого языка, профессора, который не только обучал ее разговорной речи и грамматике, но старательно и терпеливо ставил ей правильное верхненемецкое произношение. И она же привела ее в один прекрасный день на большую интеллигентную вечеринку, где была ее переводчиком и познакомила с людьми, фактически решившими судьбу актрисы. Это был дом Ульштайна – олигарха и одного из главных хозяев берлинской прессы.

 

В компании коллег. 1920-30-е годы

 

Характерно, что со стороны Ольги не было никакой рекламы относительно ее русских фильмов. Хотя Ханжонков вывез свои ялтинские фильмы за границу, но в немецкий прокат они не попали – так что Чехову, к счастью для нее, не заметили. Она явно не хотела упоминать о своих первых опытах, логично рассудив, что они будут невзрачной аттестацией ее. Зато она, как только представлялось возможным выступить в прессе или на интеллигентных party, объявляла, что она ученица Станиславского, что она актриса из клана Чеховых и... играла в Художественном театре. В отношении кино она позиционировала себя сущей золушкой, продолжала уверять, что с кино совершенно незнакома (де-мол, семейные традиции отрицали "искуcство кино" как искусство – что было правдой ) и выказывала свое ощущение от киноэкрана как смесь презрения и любопытства.

На вечеринке, о которой только что шла речь, она познакомилась с самим Эрихом Поммером. В то время — шел 1921 год – он еще не развернул свой продюсерский талант в полную силу. Он был директором фирмы "Декла-Биоскоп" и враждовал с могущественной студией УФА, возникшей во время войны и стремящейся стать монополистом в производстве кинолент.

Чуть позже он примирится с УФА, станет там главным продюсером, а пока привлекает к себе молодых талантливых кинематографистов – тех, кому предстоит стать классиками национального и мирового кинематографа. Именно он собрал под свое крыло Фрица Ланга, Роберта Вине, Карла Фрелиха, Фрица Вендхаузена, Карла Фройнда, Карла Майера, Теа фон Гарбоу, талантливых художников, архитекторов, актеров и актрис. В той же обширной компании, связанной схожими творческими исканиями, был и Фридрих Вильгельм Мурнау, чей псевдоним, как и он сам, был гораздо элегантней его настояшей фамилии – Плюмпе (нескладеха). В то время Мурнау был еще не знаменит и как раз собирался снимать свой третий фильм: экранизацию полу-бульварного, полу-мистического романа, опубликованного в одной из берлинских (ульштайновских) газет Morgenpost – вернее, вечернего приложения к ней. Фрагмент романа, который мне посчастливилось найти, даже сейчас читается не без любопытства. Если не слишком копаться в этой мрачной истории, внятно отдающей смесью экспрессионизма и сюрреализма, то ее идейная подоплека не хитра: Смерть и Любовь. Их вечная связь, их вечная взаимная тяга и столь же взаимный и вечный антагонизм. В замке под названием Фогелёд собирается компания, чтобы выявить убийцу хозяина замка. Тут чередуются описания странных и подозрительных явлений, мрачные намеки на роковые связи, расплывчатые сновидческие переходы из яви в ирреальность, появляются странные гости, фальшивые монахи, зловещие призраки как бы из небытия – провозвестники вселенского Ужаса.

 

Фридрих Вильгельм Мурнау. Замок Фогелёд. 1921

Главная и единственная женская роль – хозяйка замка. Молодая красавица, на которую таинственная смерть мужа наложила отпечаток безумия. Эту роль предстояло сыграть Ольге Чеховой.

Мистический детектив – если возможен такой жанр – писала она потом об этой работе, и как бы озвучивала монолог героини, где она собеседует с монахом-исповедником:

Чем возвышенней и недоступней был мой муж, тем тем явнее и страшнее мне казалась моя приземленность... Я хотела видеть зло... Я жаждала зла... Я чувствовала адский холод... меня била дрожь... так холодно мне еще никогда не было...

Именно такой монотонный, невнятный монолог лучше всего передавал ощущение страха. Этот фильм был пробой пера. Пробой, предвещающей взлет экспрессионистского кинематографа. Не столь сильной и яркой пробой, как "Кабинет доктора Калигари", но тоже очень впечатляющей.

Тогда же в гостиной Ульштайна состоялся разговор с режиссером. Она-таки умела себя подать. Ее ум, образованность (во многом, между нами, иллюзорная), семейное и театральное прошлое произвели надлежащее впечатление. Не прошла мимо глаз и ее внешность, ее сдержанная улыбчивость, ее задумчивый внимательный взгляд. Немецкие дебютантки в большинстве были гораздо серее, однотоннее. Она, уже изрядно подкованная московским опытом – закулисной болтовней, кулуарными суждениями, памятными по Студии, по школе Голубкиной – очаровала собеседника своим глубоким пониманием магии киноэкрана. И просто очаровала... Она без смущенья согласилась сниматься. Язык, естественно, покамест не имеет значения. Кино покамест немое.

 

Альфред Хичкок. Мэри. 1931

Дебют прошел если не триумфально, то блестяще. Хотя не обошлось без шероховатостей. Немецкое ателье – та часть киностудии, где проходят съемки, – ошеломила ее своим гамом, пылью, столпотворением. Все кричат, перекрикивая соседей и грохот молотков. В одном углу разбирают декорации, в другом ставят. Дышать трудно. Одни репетируют перед съемкой, другие что-то уже снимают. В центре стоит натуральный рояль, на котором меланхоличный пианист играет по заказу то веселые, то грустные мелодии – в зависимости от того, что в данный момент снимают. Он создает настроение.

Актриса вспоминает, что она через несколько дней совершенно выбилась из сил и даже покинула ателье, как бы (!) решив покончить с немецким кинематографом и вернуться в Москву. Естественно, тут мы вправе ей не поверить – так просто взять и упустить свой шанс?! Что-что, а это на нее не похоже. Она слегка забастовала – больше для виду – и, натурально, имела объяснения с Мурнау. Он вполголоса деликатнейше объяснил ей, что так поступать нельзя – другие же актеры работают... это издержки производства. Она согласилась и тут же сделала, прямо сказать, гениальный ход. Потребовала от Поммера распоряжения, чтобы во время ее съемки в студии была абсолютная тишина. В том числе никакого музыкального сопровождения.

Вот эта выходка, как никакая другая, сразу и несказанно вознесла ее авторитет. Берем на себя смелость сказать, что в любой другой уважаемой стране ее требование, в лучшем случае, оставили бы без внимания, а в худшем – поступили бы как с наглой дебютанткой. Но это была Германия. Страна Орднунга (порядка). Здесь ее категорический ультиматум восприняли, как законный окрик русской знаменитости, за плечами которой Станиславский и Художественный театр. И тут же последовало адекватное решение.

Судя по всему, она неплохо справилась со своей ролью. Была красива и загадочна. Ее слегка сомнамбулическое бездействие эффектно легло на сюжетные перипетии. Фильм имел успех. Конечно, не обошлось без ядовитых и завистливых кривотолков – особенно среди актрис-конкуренток. Но это было в порядке вещей.

Поскольку роман печатался в одном из крупнейших берлинских издательств "Ульштайн", ее фотографии и кадры из фильма широко печатались в газетах и журналах, принадлежащих этому издательству. Пришла популярность. Посыпались предложения. Уже имея некоторый опыт обхождения с безумной инфляцией, Чехова старалась выторговать себе долларовые котракты. Нередко это получалось, и тогда концы с концами сводились успешно. В общем, путь на глазах становился накатанным.

 

Ольга Чехова на обложке журнала "Киномир" в фильме "Андреас Шлютер". 1942

 

Мы завершим данную главу кратким описанием той городской – а точнее, берлинской – атмосферы, что окружала актрису в эти первые эмиграционные годы. Атмосфера была, мягко выражаясь, весьма уникальная. Чехова не могла ее не заметить. Если же она сочла приемлемым отделаться от нее беглым росчерком, т.е. не придавать ей решительного значения – стряхнуть с себя, как засохшую грязь – то мы полагаем должным напомнить о ней. В первую очередь потому, что актриса сделала все, чтобы ее избежать, чтобы от нее, по мере возможности, отстраниться, и посвятила этой цели всю свою душевную и физическую энергию.

В своих записках-воспоминаниях она писала :

20-е годы... Бурные, смутные, изнурительные, полные надежд, противоречий перемен... Они окончательно и бесповоротно определили мою житейскую и творческую судьбу.

Расшифруем эту краткую запись.

Все эти годы жизнь в берлинской круговерти – особенно по ночам – была отдаленно похожа на конец света. Стряхнув затхлость и чопорность кайзеровских времен, люди наслаждаются полной свободой. Никто не воспринимает юную республику всерьез. С той же скоростью, с какой падает марка, падают и нравы. В бесчисленных барах, варьете, танцевальных залах, притонах, кабаках и кабаре народ танцует, запивает и занюхивает свой страх перед прошлым и будущим.

Раскрашенные, экстравагантно одетые и полураздетые, бесстыже дерзкие женщины, выходившие тут на сцену, выглядят, как посланцы смерти. Как ангелы страшного суда или адские дьяволицы, крутящие телами под экспрессивную музыку, создающие у зрителя видения близкого конца.

 

Искусство Веймарской эпохи. Георг Гросс. Красота, тебя хочу воспеть я. 1922-23

 

Но у посетителей подобных мест совсем другое на уме. Тучные жизнерадостные господа пришли развлечься. И поглазеть на плоть. Анита Бергер, знаменитая на всю Европу трагически-эпатажная Анита, танцует по всему Берлину – и в кабаре "Белая мышь" и в знаменитом "Зимнем саду", и в "Ракете", и в "Топ-Келлере", и на сцене "Нельсон-театра" – то пристойно прикрытая вуалью, то полуголая, но чаще совсем раздетая. Танец голышом – большая мода Берлина послевоенных годов. Ее нескромные танцы именуются соответственно "Морфий", "Кокаин", "Опиум". А сытые гости меж тем жадно пялятся ей между ног.

За маленькими, накрытыми белым столиками проматывают свои деньги коммивояжеры в обнимку с проститутками с Фридрихштрассе, а в отдалении сидят гости из провинции, часто носящие маски, чтобы не быть узнанными в этом месте греха. Только в этом квартале были открыты больше двух десятков злачных заведений. Здесь же находилось знаменитое кабаре "Черный кот", называвшееся до войны Chat Noir и спешно переименованное в порыве патриотизма.

С тех пор, как марка обесценилась, на город обрушились иностранцы. Не только богачи, но и средний класс – сотни тысяч отдаленных и близких соседей: американцы, французы, голландцы, шведы, чехи. По ту сторону границы было известно, что все, кто прибывает на берлинский вокзал, превращаются сразу в мультимиллионеров. В то время, как немцы на террасах кафе едят пирожные из мерзлой картошки и курят пропитанную никотином угольную бумагу, любой, у кого в кармане водится пара долларов, фунтов или крон, живет как король. И многим американцам, французам, англичанам все это кажется справедливым: Германия расплачивается за ужасную войну.

 

Деньги первых лет Веймара

 

Да, Берлин мог многое предложить тем, у кого была валюта. После расширения территории в 1920 году столица со своими четырьмя миллионами жителей стала третьей метрополией мира. И сущим вавилонским вертепом. Его городская аура имеет запах удачи, и за это искатели таковой готовы терпеть его суету, шум и грязь. Берлин считается воплощением порока и дерзостного, подчас безгранично-эпатажного искусства. Кто хочет чем-то стать в Германии – писателем, архитектором, музыкантом, художником или актером – прибывает в Берлин. Удивительная, отравная и беспримерно коварная смесь.

Кто ищет "жриц любви" находит в Берлине богатый выбор. На Виттенбергплац стоят дамы, чьи красные или ядовито-зеленые сапоги сигнализируют мазохисту о специализации их носительницы. "Хочешь быть рабом?" – шепчут они прохожим, свистя своими плетками, – Это будет стоит тебе шесть биллионов и одну сигарету".

Мюнцштрассе знаменита своими беременными проституками, а на Ораниенбургерштрассе предлагают свои искореженные тела проститутки-калеки, без рук, без ног, с изувеченными кислотой лицами. Тут же наглые герлс, одетые, как девочки-подростки со своим берлинским жаргоном, а перед отелями на Шоссенштрассе ждут клиентов-педофилов мерзнущие малолетки в потертых пальтишках.

В застекленном проезде Унтер-ден-Линден – месте, где собираются проституированные парни со своими искусственными талиями – стоят порнографические доски, на которых указан актуальный показатель инфляции. Экономический кризис выгнал на улицу многих бывших секретарш, продавщиц, стенографисток, занимающихся теперь проституцией. "Искусственный шелк" – называют берлинцы этих проституток-любительниц, составляющих конкуренцию сотне тысяч официально зарегистрированных проституток. Иные зазывалы завлекают иностранных туристов в добропорядочные заведения с благопристойной лирической музыкой, в которых военные вдовы предлагают себя или своих дочерей.

 

Картины уличной берлинской жизни 20-х годов

 

У Шпрее, рядом с Музейным островом, когда еще далеко не за полночь, полно праздного народа: попрошайки, карманные воры, уличные торговцы, ночные гуляки. Наркоторговцы со стоячими воротниками продают в подворотнях кокаин, нередко перемешанный с картофельной мукой или известью, а еще жидкий морфий в ампулах и коричневые шарики опиума. Зазывалы с листовками рекламируют ночные заведения в боковых улочках, а скорчившиеся на тротуарах калеки протягивают в свете борделей свои культи, дабы вызвать сочувствие. Там, немного поодаль от набережной, был пансион, где как раз снимала свое первое берлинское жилище молодая Чехова.

Александерплац... Вокруг него распололжены сотни борделей и гостиниц на час. Здесь нижняя категория кварталов красных фонарей: грязные отели, в которых сутками не меняются простыни. И здесь же в непосредственной близости к полицейскому президиуму живет бандитский мир города – мир, столь красочно описанный Альфредом Дёблином.

Бары в Берлине закрываются в три ночи, но кто хочет выпить еще, может сделать это в кабаках круговых товариществ. "Вечно верный", "Крепкий, как скала", "Вера, Надежда, Любовь" – так называются эти сообщества, контролирующие торговлю наркотиками, проституцию и контрабанду. Владельцы этих заведений отстегивают полиции, чтобы она закрывала глаза. А если один из членов этого "содружества" все же оказывается на скамье подсудимых, то братство оплачивает адвоката, а то и нужных свидетелей. Другие криминальные центры находятся на севере или на востоке столицы.

 

Картины уличной берлинской жизни 20-х годов

 

Впрочем, из центра ищущий сильных впечатлений берлинец может обратиться в сторону Шарлоттенбурга, где есть кабаре, предлагающие больше, чем просто танец и голую плоть. Там в "Дикой сцене" молодой автор по имени Бертольд Брехт представляет публике свою пацифистскую балладу о мертвом солдате:

Три санитара следом за ним
Стерегут его каждый шаг
Чтоб не терял по дороге костей
Бравый этот мертвяк
 
И бабы толпами вдоль дорог
Цветами усыпан путь,
Чтоб никому не шибала в нос
Его смердящая суть...

"Это позор!" – шикает и свистит публика. "Да, это позор! – осаживает крикунов друг Брехта, поэт Вальтер Меринг – Но не для поэта – для вас!" Легкие лирические зонги Меринга Ольга Чехова потом не раз исполнит на концертах и в частном кругу.

 

Отто Дикс. Штурмовики во время газовой атаки. 1924

 

А в "Пестром театре" популярный кабаретист Лео Франк поет зонг, сходу ставший хитом:

Я кровь свою на фронте проливал
Четыре года, как одна минута
И вот вернулся и ненужным стал
Ни денег, ни работы, ни приюта...

А есть еще "Мания величия" на Курфюрстендамм. Там неизвестная юная актриса лихо исполняет нехитрые песенки – в театральную школу Макса Рейнхардта ее не взяли, но какие ноги! какое неотразимое обаяние! Ее сценический псевдоним – Марлен Дитрих.

А вокруг Гедехтнискирхе располагаются кинозалы, где теперь показывают мрачные экспрессионистские фильмы – там царят кошмары, выразительно смакующие то чувство обреченности, которое охватывает людей перед лицом разброда и инфляции. Многие из этих фильмов идут не где-нибудь на задворках, а в огромном "мраморном доме" на Курфюрстендамм – "Кабинет доктора Калигари", "Носферату – вампир", "Усталая смерть". Там же идет "Замок Фогелёд" с Ольгой Чеховой.

 

Роберт Вине. Кабинет доктора Калигари. 1920

 

И тут же неподалеку кинотеатр Рихарда Освальда, где он демонстрирует свои щекотливые фильмы, из-за чего имеет частые проблемы с цензурой. Один из последних – о судьбе гомосексуалиста, кончающего жизнь самоубийством, чтобы избежать процесса. Тема крайне рисковая, но в вопросах однополой любви Берлин считается самой толерантной метрополией континента.

Осенью 1923 года никто еще не предполагает, что Берлин очень скоро начнет активно изменять свой облик. Новая валюта постепенно восстанавливает прежний порядок, бешеная ночная жизнь заканчивается. Многие блудные и просто греховодные места вынуждены закрыться. Неоконструктивизм заметно теснит хмельной экспрессионизм.

Веймарская эпоха была полна противоречий. Общество разрывалось между ультра-левыми и ультра-правыми, между хаосом и резигнацией. За четырнадцать лет сменилось двадцать кабинетов, двенадцать канцлеров. Никому не удавалось серьезно стабилизировать республику.

Однако она не пала и даже пережила период относительной стабилизации. И кто знает, куда повернулась бы фортуна, если б в двадцать девятом не разразился мировой кризис. Ведь никогда Германия не была так творчески продуктивна, как в этот период. Немецкие ученые получили треть всех нобелевских премий в научной области. Страна была радиофицирована, как ни одна другая в Европе. Первый реактивный самолет поднялся в воздух в 1928 году. Литература, архитектура, изобразительное искусство, театр и кинематограф Германии занимают в мире самые передовые позиции.

Противоречия... Трагические, трагико-комические, непонятные и просто полоумные...

 

Рекламная листовка московского кинотеатра "Унион"

 

Ольга Чехова на обложке журнала "Киномир" в фильме "Грозовой полет к Клавдии". 1937

 

Приключения влюбленных. 1938

 

Красные орхидеи. 1938

 

Паркштрассе, 13. 1939

 

Ангелика. 1940
См. также
Все материалы Культпросвета