Показать меню
Лаборатория
Яна Ильменская: Что будет, если сотрем?
Реставрационный совет

Яна Ильменская: Что будет, если сотрем?

Реставратор Центра Грабаря рассказывает историю возвращения картины Генриха Семирадского

10 января 2014 Александра Пушкарь

Классический роман XIX века вырос из криминальных хроник. Заметка в прессе произвела сюжет. Так бывает. Так писали Диккенс, Гюго, Мопассан, Достоевский, Толстой, Лесков. Детективная история, о которой речь, им бы сгодилась. Это судьба картины «Утром на рынок» Генриха Семирадского. Она пропала из музея, долго скиталась невесть где, возможно, покинула Россию и внезапно вернулась, но изменённой, чужой. Новоделом, в котором от подлинника разве что холст. И долго-долго в Центре Грабаря, alma mater отечественной реставрации, не могли понять, она это, или нет.

Вот если б я была вовсе не я, а например, Толстой (чего мы, конечно, никоим образом не допускаем), то непременно бы решила, что эта история типическая. Типическая пропажа ― ну, разве не так из крупнейших музеев России вывезли тысячи полотен в начале 1920 и 1990 годов? И перерождение шедевра, нередкое в годы евроремонта и новостроя! И судьба художника Семирадского ― некогда столп и достояние, он ныне Никто отечественного искусства. И метаморфозы самого нашего искусства, включая важнейшую его часть ― реставрацию. Зачем она и что? Почему вскоре после революции, в дни страшных лишений, она пригодилась России, а сейчас нет? В 1918 году нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский и великий русский художник Игорь Эммануилович Грабарь открыли реставрационные мастерские.

А недавно они сгорели, как горели выставочные залы, театры, редакции газет, и вот уж три года как ютятся на арендованных площадях. Реставрация пока держится ― на чём? Уж точно не на Грабарях. Тех нет. Но остались ученики и ученики учеников, как Яна Ильменская, которая реставрировала Семирадского. Тоже, между прочим, типаж. Такие, как она, в стране, к счастью, пока ещё есть. Да, ещё есть благородные, знающие, честные ― делатели. Мы их просто замечаем не всегда. Возьмем нитку, будем распутывать клубок.

Утрата

Какими путями «Утром на рынок» попала в Центр Грабаря?

― Картина Генриха Семирадского пришла к нам в 2005 году из Таганрогского художественного музея, куда в своё время её передала певица Лидия Русланова. Хороший музей, большая коллекция, и это одна из жемчужин. Целью экспертизы было установить, действительно ли это Семирадский, тут история детективная. Картина надолго исчезла, всплыла ниоткуда и была покрыта таким толстым слоем лака, что через него едва просматривалась живопись.

Сделано это было не только по неумению, но и для того, чтобы скрыть утраты. В музее случилась авария, картина пострадала серьёзно и подверглась непрофессиональной реставрации. Её практически переписали. Диагноз: «сплошной слой записи». Судя по всему, её реставрировали не в Москве, а где-то в провинции, откуда она вскорости исчезла.

И что ― её не хватились?

― О ней благополучно забыли и вспомнили лишь в 2000-м году, когда в Москве стали готовить большой каталог Семирадского и обратились во все музеи и к коллекционерам с просьбой предоставить его работы. Связались и с Таганрогом, но Семирадского там не обнаружили. Росохранкультура объявила картину в розыск. В какой-то момент та мелькнула на Измайловском рынке, но «поймать» её не успели, она снова исчезла. Скорее всего, её переправили за границу, где также «правили», и, думаю, как раз там покрыли ужасно въедливым лаком. Это акрил, который широко используется западными реставраторами. Они дружат с синтетикой, а мы с ней крайне осторожно работаем.

Чем нехорош акрил?

― Время жизни картины зависит от реставратора. Хороший реставратор ― она проживет сто лет. Другой хороший ― ещё сто, и так до бесконечности. Но если угодит к неумелому ― она умрёт. Произведение искусства ― это живой организм, внедряться в который с чуждыми материалами можно только в безвыходных ситуациях. Старые мастера использовали составы животного происхождения, и мы в нашей отечественной реставрации стараемся прибегать к натуральным материалам. Как правило, это осетровый клей, смоляные лаки ― даммарный (т.е. сосновый) и мастичный. В темперном отделе у нас до сих пор есть реставраторы, которые сами трут краски из малахита, лазурита и других минералов. Всё это натуральные вещества, которые живописи не вредят, не изменяют её естества. Ведут себя прекрасно.

Фрагмент  в процессе реставрации
 

Семирадского, похоже, просто дублировали на акриловую смолу. Полотно пропиталось синтетикой, структура оказалась изменена. Таково свойство акрила. Он проникает в материал, заменяя его собой. Получается синтетическая подушка, составом подобная воску. Само собой, живопись сильно пострадала.

Такие картины подлежат восстановлению?

― Да, если подойти к делу грамотно. В случае «Утра» процесс удаления этого очень гадкого лака проходил в несколько этапов. Перво-наперво был сделан рентген. В рентгеновских лучах видно ― где автор, где запись, где синтетическое покрытие. Далее приступили к снятию лака, сначала «всухую» ― послойно скальпелем, потом малюсенькими участками при помощи растворителей. Когда лак убрали, обнажились поздние записи, перекрывающие автора и сильно искажающие первоначальную композицию. И только когда их сняли, открылся подлинник, и стало ясно, как он повреждён. Параллельно этой работе велись физико-химические исследования проб красочного слоя, микрошлифы, съёмка в ультрафиолете и инфракрасном излучении. В УФ-лучах акрил светится ярким плотным голубым свечением. На холсте Семирадского его было столько, что я не видела ничего кроме. Слой в три миллиметра! Это очень много.

Как долго продолжалась работа?

― Почти пять лет. В декабре 2012-го картина уехала в Таганрог. Ей очень радовались, встречали торжественно. В зале, где она висит, разместили стенды, на которых проделанная работа представлена поэтапно.

Возвращение

Семирадский в своё время был очень модный и востребованный мастер. В советский период его как «космополита» и «формалиста» задвинули в третий ряд. Он и по сей день там. По-вашему, это справедливо?

― Ну, я бы не сказала, что задвинут. Его работы есть в Русском музее, в Третьяковке. Часть их хранится в региональных собраниях и в бывших республиках СССР, многое ― на западе. Это был блестящий художник, очень обсуждаемый, продуктивный. У него сильная живопись и рисунок. Семирадский настолько поражал яркостью, цветностью, что ещё при жизни его стали подделывать. И, кстати, уже тогда начали упрекать в формализме.

Всё, что он создавал, принимали с настороженным и даже враждебным вниманием. Его творчество совпало со становлением реализма, и эта эстетика оказала на него заметное влияние. Но идеологи русского реализма, передвижники, были противоположны ему во всём и стали его ярыми оппонентами.

Им претил выспренний стиль Семирадского, сложные композиции, интерес к античной истории, из которой он черпал вдохновение. Для них это было позой и фальшью. Для них, но не для него! Сын польского драгунского генерала, Семирадский получил классическое образование, владел латынью и греческим, и как раз для него обращение к античности более органично, чем к сюжетам народного быта. А передвижники были из разночинцев, их это раздражало. Не только эстетически ― классово. С их подачи имя Семирадского стало нарицательным. Его называли «чертополохом российского искусства», «нерусским художником» и не упускали случая пустить колкость в его адрес.

Будучи поляком и дорожа своим происхождением, Генрих Ипполитович много писал и делал для Польши. За что также получал тычки ― уже от патриотов. Но то был предлог, а причиной нападок являлась зависть. Обласканный при дворе и русской знатью, любимый живописец императорской семьи и протеже Александра III, академик всех европейских академий, он был завален заказами, богател, процветал. Он выполнял главный «госзаказ» пореформенной России ― роспись храма Христа Спасителя. Его картины легли в основание коллекции не только Русского музея, но и Краковского национального. Да, сегодня нет той популярности, но связано это не с качеством его работ, а с предпочтениями нашего времени. Академизм нам скучен, неинтересен. А живопись Семирадского как была превосходной, так и остаётся. Мы, может быть, просто «не догоняем», не очень хватает образования. Известно, что готовясь к работе, он подолгу сидел в библиотеках, изучая сюжет и эпоху. В каждом холсте заложена огромная информация, которую мы не умеем «считать». Потому и неинтересно.

Чей он ученик и кто унаследовал его традицию?

― Современники называли Семирадского «последним классиком русского искусства». Ещё в гимназические годы он брал уроки у Дмитрия Безперчего, ученика Карла Брюллова, и под его руководством обрёл свой стиль. В Академии художеств учился у Виллевальде и Венига. В Германии, где продолжил учёбу на академический «грант», ― у Карла фон Пилоти. Что касается учеников, то прямых последователей не было, хотя известно, что его почитателем был, например, Врубель, который хорошо знал и ценил творчество Семирадского.

А кто её продолжает сегодня? У нас же есть «академисты» ― Глазунов, Шилов, Нестеренко…

― Я занимаюсь старым искусством, и мне сложно судить о современном. Знаю одно: достигнуть уровня Семирадского достаточно сложно. У него потрясающая цветопередача, невероятное ощущение воздуха в картинах, живая игра света, превосходный реалистичный рисунок. Это действительно непревзойдённый мастер, и я не уверена, что сегодня у него есть последователи.

Как думаете, интерес к нему возродится?

― Среди ценителей интерес к Семирадскому был всегда. В свободном обращении его картин не так уж и много, и на антикварном рынке он ценится чрезвычайно высоко. Но широкой известности, какой он пользовался в своё время, пока не видно. Вернётся ли она вновь, и как? Я думаю, в наших школах должны лучше преподавать. Чтобы дети знали историю человечества и историю культуры и, да, чтобы умели живопись «читать». Искусство ― это особый язык, который надо практиковать и которому надо учиться специально. Совсем недавно, в залах Третьяковской галереи на Крымском валу, прошли выставки Левитана и Коровина. Весь путь художников был отражён. Было столпотворение. Значит, потребность есть, и есть надежда, что когда-то также вернется и Семирадский.

 

В процессе

Насколько вам дорога эта работа? Верили, что удастся довести её до ума?

― Я к каждой картине отношусь с энтузиазмом и всегда верю. Наша профессия напоминает профессию хирурга, врача. Когда к врачу приходит больной, он не говорит: «Ты мне что-то не нравишься, я тобой заниматься не буду». Раз картина пришла, надо работать.

Если сравнивать с другими «пациентами», насколько сложным был этот?

― Сложнейший. У меня был ещё Репин, тоже тяжелый. Из частной коллекции, но случай подобный. Те же разрушения, тот же стиль реставрации. Записи акрилового характера. Тяжело реанимировать, лечить такие картины.

А когда живопись начали портить, использовать акрил в реставрации?

― Активно в 2000-е. К этому времени сложился антикварный рынок, стало больше информации, материалы сделались общедоступными. И поток картин, пострадавших от рук непрофессионалов, увеличился. Люди стали использовать синтетику, не думая о последствиях, каковы они будут для живописи.

Ею легче работать?

― Быстрее. Реставрация ― это процесс, требующий времени. А люди не готовы ждать. Синтетические материалы быстрее сохнут. В «коммерческой» реставрации нужно быстро. Поэтому без микроскопа, поэтому сильные растворители. Затем, чтобы скрыть следы неграмотной «расчистки», живопись «замазывают», хорошо, если масляной краской, её легко снять. И много лака, который убивает естество.

Макросъёмка
 

Основной принцип реставратора ― не навреди. Если есть малейшие сомнения, лучше не трогай. Авторская живопись должна остаться нетронутой. Но если потертости составляют 30% полотна, представляете, сколько времени требуется, чтобы восстановить картину? Годы! Чтобы нанести краски строго в пределах утрат! Это принцип музейной реставрации. Кропотливость в процессах, временные промежутки между ними, научно-исследовательский подход ― всё это не для коммерческой реставрации. Поэтому утраты не восстанавливаются, а замазываются поверх.

Профессионалы и дилетанты ― так?

― Музейная реставрация стоит на принципах давно сформировавшейся школы. Они сложились ещё при Грабаре и пока соблюдаются. Единые правила, равные для всех, чёткие рамки, что в реставрации можно, и чего нельзя.

В 1990 годы началась коммерциализация отрасли, размывание профессиональной среды. Все поплыло, и мы до сих пор не можем прийти в себя. В реставрации профессионализм нарабатывается годами и существует только в рамках преемственности поколений. Знания передаются из рук в руки, это не только теория, но и практический опыт, как в медицине. Можно заниматься реставрацией частным образом? На здоровье! Но стать реставратором, не проработав несколько лет бок о бок с опытным мастером, нельзя. А старики уходят. Сегодня даже в профессиональной среде становится всё меньше людей, которые могут знание передать, а коммерции ― всё больше. Непрофессионализм становится нормой, и потому сейчас очень остро встаёт вопрос аттестации реставраторов. Допускать к музейным памятникам неаттестованных специалистов нельзя, где бы они ни трудились, в государственных мастерских или в частных.

Насколько я знаю, аттестацию ввёл в обиход Грабарь?

― Да, экспертная комиссия появилась ещё в советские годы. Она определяла, может ли реставратор работать с произведениями живописи, и присваивала ему категорию допуска ― вторую, первую и высшую. Но в начале нулевых комиссию распустили. В последний раз она собиралась в 2001 или 2002 году, и контроля за реставрацией не стало.

Только сейчас аттестационную комиссию нам вернули, и первые реставраторы уже готовятся её пройти. Все ждут аттестации.

Как вообще становятся реставраторами?

― Призвание. Уже лет в десять знала, что буду заниматься восстановлением живописи. В журнале «Наука и религия» мне попалась статья о реставрации «Мадонны с младенцем» в Эрмитаже, о её расчистке от поздней записи. Когда картина раскрылась, на фоне обнаружились два ангелочка. Почему-то меня это поразило. Я прежде хотела быть археологом, но тут поняла, что существует ещё одна профессия ― реставратор, которая схожа с археологией, где тоже надо копаться, думать, корпеть, но намного интереснее, потому что масса загадок и тайн. Сначала было художественное училище, потому что реставратор не может не быть художником. Потом поступила на факультет живописи в Санкт-Петербургскую академию художеств. В 1999-м меня пригласили в Центр Грабаря, где я до сих пор работаю.

Что вы называете призванием?

― Это неодолимая сила, которая заставляет тебя поступать так, а не иначе. Программа, которой не можешь не следовать. Я часто думаю, может ли человек стать хирургом случайно, наугад? Нет, не может. Только призвание. Хирург от Бога не может не оперировать. Его руки этого хотят ― спасать жизни.

Фотофиксация
 

Также и реставратор не может прийти со стороны, не будучи призван к этому делу. Или он будет портить. Это особенно видно сейчас, когда нет аттестации, а вещи, которые имеют музейную историческую ценность, находятся в частных коллекциях.

 

О насущном

 

Реставратор ― это человек, напрямую связанный с сохранением культурного наследия страны, и у нас это раньше понимали. Реставрационные мастерские Игоря Грабаря были открыты постановлением Наркомата просвещения в 1918-м, в этом году им исполнилось 95 лет. Не самое золотое время: Гражданская, голод, мятеж. В 1934-м их прикрыли, и вновь открыли в 1943-м ― в разгар Отечественной войны! В войну реставраторы были особенно востребованы. Их искали по всему СССР, демобилизовали, возвращали, прописывали в Москве. Центр Грабаря участвовал в эвакуации Эрмитажа. Одна из наших сотрудниц ― Наталья Андреевна Маренникова ― была в их числе. Эти люди ― герои. Они выезжали на только что освобождённые территории и восстанавливали монастыри, храмы, живопись, целые города. Некоторые из них были ещё неразминированы. В наше время они спасали картины из Грозного. Грозненский музей бомбили. Там всё горело и рушилось. Вещи пострадали очень сильно. На них было больно смотреть. Ведь произведения искусства ― живые. Это культурный пласт, который несёт информацию будущим поколениям. Что будет, если сотрём? И представьте, какую ответственность берёт на себя реставратор, когда к нему приходит такая картина! Можно просто всё соскоблить и заново написать, но какая это будет информация для потомков?

Картины из Грозного все восстанавливались в Центре Грабаря?

― У нас в реставрации было порядка 20 вещей, работала вся мастерская Грабаря. Два года.

По окончании в Третьяковской галерее прошла выставка «Вернём Грозному музей». В коллекции много русской и европейской классики, отличный Тропинин. Музей был создан после революции, когда вещи из императорских и частных собраний распределялись по регионам. Хорошая практика. Благодаря ей, в российских городах ― от Тулы и Астрахани до Мурманска и Хабаровска ― прекрасные художественные музеи. Я думаю, это даёт какие-то плоды, что люди воочию видят подлинники. Живопись может воспитать человека, может совершенно изменить. Если ты на одной волне с картиной, это происходит. Вещь может нравиться или не нравиться. Но бывает, остановился ― и всё. Со мной такое случалось, особенно в юности.

Вы что-то реставрировали из картин Грозного?

― Из грозненских работ нашей группе реставраторов досталось полотно Франца Рубо «Пленение Шамиля». Это довольно известное произведение ― габаритное, трёхметровое. Реставрация была сложной. Грозненские картины все сложные. Об этом, кстати, написана книга и снят фильм. Его бы посмотреть тем, кто хочет понять, что такое реставрация. Там есть кадры с вернисажа. Третьяковка. Люди у стендов. Им интересно, радость в глазах. Меня это очень тронуло, потому что даже для искушённой публики, которая разбирается в живописи, реставраторы остаются за кадром.

Так, кстати, происходит не везде. В Голландии, Бельгии, Италии в крупных музеях реставраторы работают «за стеклом», на глазах у публики. Им это, может, не очень удобно, но в плане просвещения это хорошо. Важно показывать не только отреставрированные картины, но и работу над их воссозданием. Нужны стенды, фотографии, из которых видно, как непрост этот путь.

 

Без дома, или Когда исчезло молоко

 

Жарким летом 2010-го в Центре Грабаря случился страшный пожар. Пострадали и помещение, и вещи. На время ремонта людей, оборудование, картины кое-как рассовали в здания по соседству, где они пребывают по сей день. Как там условия? Там вообще можно работать? 

― Плохие условия, не соответствуют никаким нормам. Тесно, нет вентиляции, мало света. Для реставрации это совершенно не подходит. Но ремонт здания продолжается, и когда завершится, Бог весть.

Мне доводилось у вас бывать, в отделе темперы, где восстанавливают иконы. Комната ― 20 метров. Работают трое. Тут и иконы, и чай, и пряники, и палитры, и краски, и реагенты ― и дух такой, что в глазах слёзы. Скипидар!

― Ну конечно, вытяжки-то нет.

...А молоко за вредность реставраторам отменили...

― Давали всегда, но в середине нулевых решили, что не положено.

Что у вас в работе сейчас?

― Картина XVI века. «Святой Иероним» из Муромского музея. Это ― Италия, автор неизвестен, предположительно Доссо Досси. После того как реставрация будет закончена, искусствоведы дадут точную атрибуцию.

Работа сложная. До меня её делали два человека. Там целый «букет» ― наслоения, записи, холст ветхий. Требует дублирования и даже передублирования, т.к. эту операцию уже делали не раз. Но в профессиональном плане интересно. Живопись очень хорошая. В данный момент она раскрывается от поздних записей. Это волшебный этап, чудо: проступают образы и сюжеты, становится понятна иконография.

Как долго в среднем длится работа над такого уровня картиной?

― По времени это несколько лет. Иначе нельзя. В реставрации нужна точность. Миллиметр в сторону ― испортишь. Работаешь под микроскопом, расчищаешь участки, глядя в окуляр.

И сколько интересно можно сидеть подряд ― вот так, согнувшись, уставившись в миллиметры?

― Реально? У меня после двух часов устают глаза. Нужно отдыхать, потому что после двух часов работы с оптикой просто перестаёшь видеть. Естественно, говорить о сроках этого процесса невозможно. Когда завершится ― тогда завершится!

А кто гонит?

― Непосредственное начальство. Но, думаю, дело не в них, а в том, что система не налажена. Когда наладится, всё придёт в норму. Вернётся понимание того, что реставрация ― это наука. Что это не заделывание дырок, а экспертиза, аппаратура, технологии и когорта специалистов ― химиков, рентгенологов, минералогов, искусствоведов. Всё вместе требует особого внимания, осторожности, огромного напряжения и огромной ответственности.

Вопрос о сроках был всегда?

― Был, но не стоял так остро.

И встал, когда исчезло молоко?

― О, вы всё правильно понимаете! В советское время он не стоял, и вообще профессия имела более высокий статус, лучше оплачивалась. Я начала работать в 1999-м, когда советской власти уже не было. Но какой-то стержень ещё застала. Потом он шатался-шатался ― и расшатался. Я имею в виду стержень в хорошем плане, не идеологию, а отношение к профессии. Но, я надеюсь, всё придёт в норму по мере становления всего государства.

Становления государства?! А признаки этого вы наблюдаете?

― Вижу, да, как ни странно! Я вижу признаки выздоровления нации! Это оппозиционная активность как проявление гражданского чувства и встречное движение власти, которая учится на эти запросы отвечать. Этого не было в советские годы. Не знаю, во что это выльется, но надеюсь на лучшее.

Коллекционеры ваши главные лоббисты? Они же заинтересованы в том, чтобы их сокровища были в сохранности и не портились.

― Конечно, коллекционеры стали гораздо умнее за эти годы и уже обращаются в музеи, а не к кустарям. Но престиж реставратора надо поднимать.

В профессию идёт молодёжь, и это очень способные люди. Я курирую студентов в Суздальском художественном институте молоды, но уже сейчас видно, кто из них реставратор, а кто нет. И друг друга мы тотчас узнаем.

Вопрос в том, куда им дальше деваться. Сегодня у них такой выбор: либо устроиться в музее у себя дома, либо в Москве пробиваться. И это тоже тема престижа профессии. Государство так низко её оплачивает, что задумываешься, а какой же у нас статус? Уборщиков?! На западе совсем не так зарабатывает реставратор: оклад, гонорар, размер которого зависит от степени ущерба и ценности картины. У нас этого нет. Хоть ты Рублёва восстановил, хоть Рафаэля, хоть десять лет трудился.

Генрих Семирадский. «Утром на рынок». Конец 1890-х гг. После реставрации
 

 

О будущем

В сентябре в Москве прошел I Международный съезд реставраторов. Его организовало Министерство культуры, и это уже шаг. По крайней мере, проблемы отрасли были названы. Cамая главная ― разрушение научной базы, которая нарабатывалась годами. Она ещё держится ― на стариках. Но им по 80–90, они уходят. На моих глазах скольких не стало!

Светлана Ивановна Глобачёва, Лариса Ивановна Яшкина ―они посвятили реставрации всю жизнь. Но профессия еще держится на таких людях, как Наталия Андреевна Маренникова, наша заведующая Надежда Сергеевна Кошкина, Надежда Дмитриевна Вихрова. Плеяда больших мастеров ― прекрасные реставраторы и люди. Счастье их знать. Они дают великий заряд и в творчестве, и в жизни.

Но я чувствую, жизнь истекает, коммерциализация нас скушает.

И это не отраслевая проблема ― системная. Уровень культуры везде снижается. Посмотрите на наше образование ― ну где оно, что с ним, почему мы к этому пришли? Люди уходят, смены нет. Не только в реставрации, всюду.

Меня лично это волнует. У меня были возможности отсюда уехать, но я этого не сделала и не сделаю никогда. Потому что просто ценю Россию, какая она ни есть. Ценю, какой была раньше, до революции, и какой стала сейчас.

К сожалению, то, что было накоплено, та тонкая культура отношений, постепенно сходит на нет. Россия душу имела, а сейчас только коммерция, больше ни о чего. Страшно. Русский человек всё-таки другой. Он думает о ближних, помнит о  Боге.

 

См. также
Троица

Троица

О той недостижимой планке, которую задает Андрей Рублев и видит каждый зритель Третьяковской галереи

Все материалы Культпросвета