Показать меню
Театр
Три сестры в БДТ
Детство - Н.Антонова. Три сестры. 2017. БДТ им. Г.А. Товстоногова

Три сестры в БДТ

О новом спектакле Владимира Панкова, времени в разрезе и сорной траве

20 марта 2017 Ольга Лоза

Когда заходит речь о материале, который разработан вдоль и поперек, сложно сказать свое слово, удержавшись от экстремальных новаций. Владимиру Панкову, руководителю московского Центра драматургии и режиссуры, это удалось, ни в чем не погрешив против замысла Чехова – с помощью правильно расставленных акцентов. 

Акцент первый

Панков позволил себе только одну вольность: сестер на сцене не три, а семь. Три молодые. Три во второй половине жизни. И – девочка лет девяти. Она не персонаж пьесы, но одно из главных действующих лиц: Детство. Как будто в разрезе показана тройная спираль времени: мы видим, что было, что есть и что будет. Детство сидит за роялем, шалит и радуется подаренному волчку. Молодость врывается в двери с лучами весеннего солнца. Сестры третьего возраста рассказывают, каждая – свою повесть. Будет точнее назвать их Мойрами: на глазах у зрителей они прядут нить событий.

Акцент второй

Ольга, Маша и Ирина еще молоды и живут надеждой на счастье и полный поэзии труд. Но принужденность этих надежд слышится с самого начала в бесстрастно-безнадежных интонациях Мойр. Репетируя "Трех сестер" в 1964 году, Георгий Товстоногов был уверен: ничто не должно быть задано заранее. У Панкова все задано с первого такта. Три молодые женщины уже надломлены и готовы к несчастью. От сестер веет обреченностью.

Непринужденно себя чувствует только Детство. Оно веселится, кидает протопоповский торт в Вершинина и с азартом участвует в розыгрышах взрослых.

Простодушная детская радость резко контрастирует с натянутой веселостью выросших сестер. Контраст обостряется, когда у Андрея рвется из груди тройной крик: но чего это стоило!  – о цене  их блестящего образования. То, что принимают за истерический припадок, на самом деле ключ ко всему происходящему. Как и пушкинская строка про Лукоморье, которую все время повторяет Маша и зубрит – до слез – Детство.

Вместо игр и баловства, вместо спонтанности и ежедневных открытий сестры Прозоровы с детства были поставлены в рамки муштры и зубрежки. Горьким символом выглядит подаренная Андреем рамочка для фото, умноженная на бесконечность. И теперь три молодые прекрасные женщины загоняют себя в рамки идеи "обрести счастье в труде на пользу обществу". Словно без этой пользы они не имеют никакого права на существование. Какое старое и живучее заблуждение.

 

Владимир Панков. Три сестры. 2017. Фото предоставлено БДТ им. Г.А. Товстоногова

 

Акцент третий

Надломленные ветром деревья всю оставшуюся жизнь растут вкось, вот так и сестрам уже не выпрямиться. Это знают Мойры (вот откуда их скорбная безнадежность), но Ирина и Ольга еще тянутся по струнке "идеала". Их усилия обходятся дорого: старшая доводит себя до исступления в гимназии, младшая теряет живость чувств на телеграфе. Маша ведет себя как заурядная роковая красотка. Не от внутренней пустоты, от безысходности: ведь именно такого поведения от нее и ждут. Она играет в пошлость с какой-то злобной радостью:

Как дым мечтательной сигары,
Носилась ты в моих мечтах…

Ее романс, пародийно-чувственный, не спетый, а почти выдавленный – оплеуха присутствующим. Чего они, впрочем, не замечают. Утрированное исполнение вызывает восторг невзыскательной военной публики. Когда этот же романс поет Детство, от пошлости не остается следа. Девочка поет так, как поют все дети, с серьезным внутренним отношением, со своим высоким смыслом и чистотой. Снова контраст между тем, что могло быть, и что стало. Машина игра в пошлость и благие намерения Ольги с Ириной растут из общего корня. Ни одна из сестер не принимает действительность, в которой живет. Таков трагический результат детской травмы: не принимая реальности, исправить ее невозможно. А реальность совсем не плоха, девушки здоровы, молоды, красивы, окружены любовью. Правда, они не в силах ответить на эту любовь. Ключ потерян, – говорит Ирина. А ведь никто из них не родился дорогим роялем – его создали из каждой. На дорогом инструменте кому попало играть нельзя, поэтому он всегда будет молчать. Любовь может быть воспринята только в изломанном виде. Маша потому так отчаянно любит Вершинина, что и он искорежен судьбой. Их счастье урывочками – попытка если не исцелить надлом, то хотя бы обезболить.

Что до настоящей, неигровой пошлости, она тут не агрессивна. Даже Наташа не вызывает раздражения. Она ниже травы: просто есть. И лишь когда ее тихие просьбы парализуют волю Андрея и его сестер, мы понимаем, что трава – сорная. Крепкому дереву она не страшна, но эти деревья повалены. Заглушить их – только вопрос времени. Наташа единственная из всех укоренена в реальности, вполне ее принимает и умножает: из всех героинь пьесы ей одной дано чадородие.

 

Владимир Панков. Три сестры. 2017. Фото предоставлено БДТ им. Г.А. Товстоногова

 

Акцент четвертый

Сцена с ряжеными – переломный момент. На дворе Масленица, но ряженые колядуют, словно святки еще не закончились. В доме, как перед Рождеством, наряжают елку. Три зимних праздника сливаются в один. В традиционной культуре ряженые играют роль громоотвода, забирающего энергию злых стихий. В спектакле у персонажей в козлиных масках другая функция.  Недаром их музыкальная и хореографическая партия так сложна. Музыка сочится древними мотивами, не то славянскими, не то восточными. От ритуального танца с блинами веет шаманством. Блины – и символ нарождающегося солнца, и пища, которой поминают предков. После колядки звучит колыбельная, за ней – попевка из игры "в покойника":

Было во вторник, умер покойник
Пришли хоронить – а он в окошко глядит…

В эту игру выродился древний ритуал, посвященный культу предков. Ряженые – и предки, и шаманы, и голоса подсознания. Они обращены к Андрею: даст ли он им волю, пустит ли на порог? Позволит ли первозданной энергии ворваться в это сонное царство и осветить пыльные закоулки? Слух Андрея давно уже забит сорной травой, он слышит только голос жены. Для нее этот ряженый антимир – угроза. Он способен вернуть человека к истокам, то есть – к неиспорченному, цельному состоянию до точки слома. Несломленный Андрей Наталье не нужен. Ряженых прогоняют. Вслед им одна из Мойр поет тропарь Рождества. Сухо, безжизненно, страшно. Как будто Спаситель родился не здесь, а где-то в другой вселенной. Для этого мира надежды на спасение нет.

 

Владимир Панков. Три сестры. 2017. Фото предоставлено БДТ им. Г.А. Товстоногова

 

Акцент пятый                   

Музыку к спектаклю создали композиторы Артем Ким и Сергей Родюков. Она не иллюстративна. В музыкальной ткани нет четко выраженных мотивов событий или героев. Музыка здесь – действующее лицо, такое же, как Детство или Мойры. У нее своя версия этой истории, и она всегда говорит правду о том, что происходит.

Если танец – то дикий, бесовский галоп. Если романс – то утрированно-чувственный (в нумера!). Если фольклор – то в его самом древнем, стихийном проявлении.

Сменяют и перерастают друг в друга военные марши, салонные вальсы, элегическая "Молитва Девы". В отличие от героев, музыка живет: страдает, любит, дурачится, задумывается. Лишь бесконечная, томительная скрипичная нота, тянущаяся из действия в действие, говорит о том, что творится в душе у героев.

Акцент шестой

Три финала спектакля – три катастрофы. Первая: гибель любви. У Товстоногова Маша останавливается на грани безумия. В спектакле Панкова она эту грань переходит. Безумие для нее единственный путь в подлинную, не обманную жизнь. Зритель воспринимает его с явным облегчением: наконец-то мы видим ее – настоящую!

Катастрофа вторая: гибель Тузенбаха. Часовая бомба русской рулетки срабатывает неожиданно для зрителя и ожидаемо – для трех Мойр. Спокойно и торжественно они обмывают тело. Страшнее только вой Соленого. С начала пьесы он стремился взорвать эту вселенную – и взорвал, но отдача ударила в его собственное сердце волной невыносимой боли. В этой сцене больше всего жаль именно штабс-капитана.

Трагическим фоном проходит третья, самая страшная катастрофа: гибель дома. Недаром Маша туда и заходить не может: дома уже нет, только дым на пепелище. Сестры сидят на чемоданах и грезят о новой жизни, но мы вместе с Мойрами знаем, что их багаж для нового пути – неподъемный.

 

Ближайшие спектакли: 6, 7, 21 апреля, 19.00. БДТ, основная сцена. Санкт-Петербург

См. также
Ольга Чехова

Ольга Чехова

Фрагмент книги историка Марка Кушнирова, где будущая кинозвезда прибывает в Берлин с фамильным бриллиантом под языком

Все материалы Культпросвета