Показать меню
Дом Пашкова
Русская литература в 2016 году: Авиатор
Лидия Нови. Летун. Полет. Эскиз к фильму Андрея Тарковского "Андрей Рублев". Музей кино www.museikino.ru

Русская литература в 2016 году: Авиатор

О новом романе Евгения Водолазкина

29 апреля 2016 Игорь Зотов

Евгений Водолазкин. Авиатор. АСТ. Редакция Елены Шубиной, 2016

Евгений Водолазкин неосторожно, хотя, возможно, и сознательно дал в своем новом романе исчерпывающую его метафору: отмороженный.

Именно так в конце концов и прочитывается "Авиатор" – не как продукт свежий, "парной", а словно бы для пущей сохранности замороженный и затем, в подходящий момент, оттаявший. В точности как главный его герой Иннокентий Платонов, который сперва в Соловецком лагере в ходе жестокого эксперимента был заморожен, а спустя 70 лет, в самом финале ельцинского правления, успешно разморожен.

Ровесник века, Платонов попадает в 1999 год и начинает жить как бы заново, постепенно припоминая прошлое и вживаясь в настоящее. По заданию разморозившего его доктора Гейгера, он ведет дневник, куда записывает воспоминания и размышления. И то и другое любопытно.

Воспоминания Платонова принципиально ситуативные и напоминают прозу Бунина или раннего Набокова, благо Водолазкин умело и со знанием дела воспроизводит язык и реалии дореволюционных лет. 

Я живу с этим воспоминанием, и оно останется со мной до конца жизни. Ввиду того что конец может прийти скоро, предположу, что останется оно, видимо, и после смерти. Там встретятся все события и наши воспоминания о них. Если душа вечна, то сохранится, я думаю, и все, к ней причастное, — поступки, события, ощущения. Пусть в каком-то другом, снятом, виде, в другой, может быть, последовательности, но сохранится, потому что я помню надпись на знаменитых воротах: Бог сохраняет все, – записывает герой в своем дневнике.

Придраться, вроде бы, не к чему и незачем. Однако сознание того, что события давней частной жизни описаны человеком, не имеющим с ними никакого соприкосновения (в отличие от тех же Бунина или Набокова), сильно снижает доверие. Бабушка, читающая маленькому Иннокентию "Робинзона Крузо", достоверна лишь как фантазия автора, пусть и вполне живая. К тому же, Господу Богу, по высшему счету, вовсе не нужны ни наши письменные, ни любые другие воспоминания, Он и так сохраняет все без нашей помощи. Нужны они исключительно нам самим:

сказав, например, "мое детство", я не объясню будущей дочери ровно ничего. Чтобы дать ей хоть какое-то представление об этом, я должен буду описать тысячу разных подробностей, иначе ей не понять, в чем состояло тогдашнее мое счастье.

 

 

 

Воспоминания главного героя – хоть и структурно важная, и эстетически убедительная составная часть романа, но сама по себе ничего нового читателю не сообщающая. 

Размышления, на первый взгляд, очень важны, глубоки и серьезны. Тем более, что посвящены они категориям вечным: смерти, любви, греху, покаянию, в полном соответствии с канонами Великой Русской Литературы. Больше того (если такое возможно!), эти вечные проблемы автор ставит и решает глубоко не только с содержательной точки зрения, но и с формальной, то есть вполне "беллетристически". Тут и интрига, и саспенс, и внезапности, и открытый финал: погиб – не погиб, вечен – не вечен… Комар носа не подточит! 

Но при этом мне не пришлось испытать ни замираний сердца, ни восторгов прозрения. Ничего. Подобную странность я отметил и в предыдущем романе Водолазкина "Лавр". Однако на фоне "Авиатора" тот роман покажется занятной литературной игрой.

Встречаются в "Авиаторе" кое-какие всплески остроумия. Например:

Сегодня мне позвонили из фирмы "Замороженные продукты". Предложили рекламный контракт. Я повесил трубку.

В остальном, тон романа предельно серьезен, не случайно Платонов, сравнивая себя с евангельским Лазарем, отмечает:

Известно, что после воскрешения Лазарь никогда не улыбался. Значит, он увидел там то, в сравнении с чем никакие земные дела больше не вызывали эмоций.

В результате, "Авиатор", как и его герой, начинает понемногу прихрамывать, спотыкаться, забываться, и сюжетные ухищрения уже не спасают от ощущения вторичности и попросту банальности. Вероятно, для того, чтобы писать серьезную прозу, претендующую на "вечность", недостаточно только ставить и решать "вечные" вопросы. Нужно обладать еще и либо незаурядным профетическим даром (для простоты примера приведу хрестоматийных Толстого с Достоевским), либо незаурядной же самоиронией (Чехов). И тогда появится шанс, что те же самые вопросы и те самые ответы благодарный читатель прочтет не с вялым любопытством, а с душевным содроганием. 

Тогда и мысли, подобные этим, – "Настоящему террору нужны две вещи: готовность общества и тот, кто встанет во главе. Готовность общества уже есть. Дело за малым" и "Иннокентий сказал, что его формировали не побои в лагере. Совсем другие вещи. Например, стрекотание кузнечика в Сиверской. Запах вскипевшего самовара", – получат шанс не остаться неразличимой частью несносного информационного гула. Или, другими словами, быть продуктом не отмороженным, а свежим, еще и не сорванным с ветки.

См. также
Все материалы Культпросвета