Показать меню
Дом Пашкова
 Не быть Минску Петушками

Не быть Минску Петушками

Почему Артур Клинов, автор романа «Шалом», не стал новым Веничкой

15 января 2014 Игорь Зотов

Роман минского художника и писателя Артура Клинова "Шалом" издатели назвали белорусскими "Москва-Петушки". Прекрасный маркетинговый ход. И, как все "маркетинговое" - спекулятивный: Клинов ни разу не Ерофеев.

"Шалом", повествующий о приключениях современного художника - это, конечно же, веселая книга. Почти такая же веселая, как "Москва-Петушки", если издатели это имели в виду.

Только чувство юмора у Ерофеева радикально иное, нежели у Клинова.

Вот два эпизода из двух романов. Оба о приятии-неприятии алкоголя человеческим организмом.

Ерофеев пишет:        

...выпитый стакан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Геркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей страны. И я страдал и молился. И вот только у Карачарова мой бог расслышал и внял. Все улеглось и притихло. А уж если у меня что-нибудь притихнет и уляжется, так это бесповоротно. Будьте уверены. Я уважаю природу, было бы некрасиво возвращать природе ее дары…

Теперь Клинов:

А ты знаешь, что у нас вино делают из картошки? Только оно зеленого цвета и называется «Крыжачок» — есть такой славянский танец. Главная проблема, когда его пьешь, — чем глотку заткнуть, чтобы обратно не вышло. Просто конфетка или кусок хлеба не помогут. Лучше всего огурец соленый или луковица, тогда есть шанс, что оно в тебе останется.

Почувствовали разницу? У Венички смешное равно разлито и в ситуации, и в языке. В одной только развернутой метафоре про Везувий и салют нашлись и вулканическая сила похмелья, и издевательское сравнение "всенародного торжества" с физиологическим отправлением алкоголика, и даже гибельные "помпейские" предчувствия. И кроме того, легко и зримо представляешь себе еще и сами Везувий, Помпею и первомайский салют в Москве.

У Клинова - юмор только в ситуации, но никак не в языке - язык его, что называется, обыденный. Луковица и соленый огурец так останутся луковицей и огурцом, не порождая больше никаких смыслов, кроме овощных.    

Дальше. "Шалом", как и "Москва-Петушки", - это путешествие. Только о лирическом герое Ерофеева, пустившемся в "последний путь" из Москвы в Петушки, к концу поэмы читатель узнает решительно все. По сути - это путешествие его души, развернутое по законам классической трагедии: завязка, развитие, кульминация, развязка, финал. 

Герой же Клинова, Андрэ, едет куда дальше (из немецкого Бонна в белорусский Минск), но узнаем мы о нем немногое: главным образом то, что он пытается превратить свою жизнь в актуальное художественное высказывание. Или, проще, хочет быть не таким, как все. Читатель следит не за нюансами душевных переживаний героя, а за тем, удастся ли тому убедить других в своем праве. "Шалом" - это череда ситуаций, в которых проявляется разные отношения к одному и тому же поступку героя. Тоже хорошо, но и только.

Еще дальше. Тут пора сказать о главном отличии "Шалома" от "Петушков". Оно не только формальное и не столько содержательное, оно - не побоюсь этого слова - идеологическое.

Герой Ерофеева - хрестоматийный "маленький человек" великой русской литературы, этакий Акакий Акакиевич Башмачкин из гоголевской "Шинели". Только живет он во второй половине ХХ века, а вместо шинели носит водку.

Герой же Клинова - человек, вкусивший модных идей западной толерантности. Он нарочито хочет казаться иным, даже абсурдно, маниакально иным. Но, если в Германии или в Польше его инакость воспринимают как вещь саму собой разумеющееся, то в Белоруссии...  Не приживается она на родном болоте, хоть ты тресни!

Веничка, добравшись до своих Петушков, "с тех пор не приходил в сознание".

Зато Андрэ в Минске не сдается: он посылает своих гонителей на три сакраментальные буквы, но быть "как все" не соглашается.

И это радует.

См. также
Все материалы Культпросвета