Показать меню
Кредо Кирилла Михайлова
Он был легкий и сама любовь: митрополит Антоний Сурожский
Владыка Антоний у Сарабьяновых и Бруни. Из семейного архива

Он был легкий и сама любовь: митрополит Антоний Сурожский

О личном опыте общения с тем, про кого понимаешь, что он, наверное, святой

19 июня 2017 Наталья Бруни

19 июня 1914 года по новому стилю в семье сотрудника российской дипломатической службы родился Андрей Борисович Блум, будущий митрополит Антоний Сурожский. Мы записали воспоминания Натальи Ивановны Бруни, чья семья с довоенных лет в эмиграции дружила с владыкой Антонием, о том времени, когда владыка стал бывать в Советском Союзе.

На снимке вверху: владыка Антоний с Ниной Бруни, ее сестрой Ириной Рещиковой, Дмитрием Сарабьяновым, Татьяной Толли, Еленой Муриной, Андреем Сарабьяновым, Натальей Бруни и младшими детьми.

* * *

Владыка Антоний приезжал поначалу очень часто. Впервые, я думаю, в начале 60-х, тогда его сделали экзархом Русской Православной Церкви. Его поселили в роскошном номере в гостинице "Советская". И он позвонил моей маме, Нине Георгиевне Бруни. Мама родилась и выросла за границей, они жили во Франции и много общались в те годы, владыка дружил с моей бабушкой Верой Александровной Рещиковой. В лагере Российского студенческого христианского движения (РСХД), которое объединяло русских православных людей за границей, владыка Антоний, который тогда звался Андрей Блум, был маминым вожатым и тренером. Лагеря эти были благотворительные: собирали молодежь, снимали виллу на берегу моря или в горах, сами готовили, сами убирали. С ними находился священник и молодые волонтеры-вожатые. Будущий владыка был тренером по волейболу, он очень любил спорт. Никому в голову не могло прийти, что этот молодой красивый юноша – монах.

 

Вожатый в лагере РСХД. Франция, 1939

 

Потом мои уехали в Советский Союз, и много лет они ничего друг о друге не знали. Однажды мама нас собрала, меня, моего брата и нашу младшую сестру. Мне, наверное, было лет 14-15. Мама сказала, что мы пойдем сейчас в гостинцу "Советская" навещать ее друга из Франции, который епископ и монах. Как выглядят священники, и как себя с ними надо вести, я более-менее знала. А как себя вести с епископом, тем более с монахом, мне совершенно не было известно. Мама рассказала нам про детство, про волейбол, про то, что владыка был хирургом во время войны. Так мы пришли в гостиницу, и вдруг из комнаты выбежал стройный мужчина с горящими глазами необыкновенной красоты. Он был одет в серый штопаный на локтях подрясник с широким кожаным ремнем. Потом я узнала, что у него болезнь позвоночника, поэтому он всегда очень туго перепоясывался. Когда он что-нибудь ронял, он не наклонялся, чтобы поднять это с пола, а принужден был стать на колени.

Мама объяснила, как надо подходить к епископу, что нужно говорить ему "владыка", а не "батюшка", и мы все склонились. А он обнял маму, хлопнул ее по спине и сказал: "Нинка, помнишь, как в волейбол играли?" Ну, и потекла беседа, и нас он обнял, и было это все необыкновенно – такой от него веяло свободой и любовью.

Владыка стал приезжать, и каждый раз мы ходили на его службы, а он приходил к кому-нибудь из нас домой. К маме или к бабушке, а когда я вышла замуж, приходил в дом моего мужа. Встречались также у его двоюродных сестер в Брюсовом переулке. Навещали его в гостинице. К нему всегда была очередь людей, жаждущих утешения или напутствия. Сидели, кто на полу, кто на стульях, ждали приема. Мне всегда казалось, что невозможно говорить на серьезные темы, когда такая очередь. Так что ничего особенно серьезного мы тогда не касались. Но с владыкой на любую тему говорить было большое счастье, потому что он был необыкновенный в общении: легкий и сама любовь. Его все обожали, особенно женщины. Потому что когда он на тебя смотрел, ты один был для него, вот только тебя он и любил в этот момент. А так как здесь люди вообще мало любви проявляли и проявляют друг к другу, это было совершенно необычайно. Стоило попасть в поле его зрения, и он смотрел так, будто никого кроме тебя нет. Поэтому о чем бы ты с ним ни говорил, все было счастьем.

 

Учитель Русской гимназии. Париж, 1943

 

Едва проносился слух, что едет владыка Антоний, все начинали как сумасшедшие перезваниваться. Все пожилые дамы страшно ревниво относились к тому, кому первой он позвонил, к кому первой пришел. Помню, бабушка Вера Александровна говорила, что все старухи (хотя сама была точно такая же), как полоумные, носятся за владыкой Антонием, не дают ему покоя, и, мол, опять звонила Марья Вениаминовна Юдина, и вот он ей первой позвонил!

А вот где владыка будет служить, в каком храме, это всегда была большая тайна, поскольку это не от него зависело – куда привезут. Например, узнавали, где будет служба, и все туда неслись. В последнюю минуту план вдруг менялся, и это тут же кто-то узнавал, неслись уже туда. Я помню церкви, где он служил. Это была Николо-Кузнецкая церковь, церковь в Брюсовом переулке, церковь Рождества Богородицы, святителя Николая в Хамовниках около метро "Парк культуры". Еще он служил у Петра и Павла в Лефортово.

Во время службы владыка Антоний выглядел совсем по-другому, чем в жизни. Он был абсолютно отрешен. Насколько в личном общении он был веселый и внимательный ко всем, настолько тут он был внимательный только к Богу. Однажды, когда владыка служил у отца Всеволода Шпиллера в Кузнецах, я пришла с грудным ребенком, было много народу, жарко, и младенец стал орать как резаный. Мне это было ужасно неприятно, и я потом позвонила владыке попросить прощения: наверное, мы тебе мешали. А он даже ничего не слышал. Сказал, что дети никогда не мешают, мешают люди, когда разговаривают, даже если тихо. И рассказал тут же историю, как у него в приходе в Лондоне две прихожанки разговаривали. Начинается служба, он в алтаре, а дамы все не умолкают. Тогда владыка облачился, взял свой посох митрополичий, открыл Царские врата, подошел к прихожанкам, стукнул посохом, поклонился до земли, и сказал: Анна Степановна и Софья Тимофеевна, благословите начать службу!

Вот на такие он был способен поступки.

 

Наталья Бруни. 1970-е

 

Так наше общение длилось много лет. Он приезжал, служил, потом мы встречались, иногда это были встречи у отца Николая Ведерникова и у матушки Нины, они приглашали кучу народа. Это были беседы. Просили какую-то тему, или владыка сам предлагал. Все эти беседы записаны и изданы. Слава Богу, многие были с магнитофонами. Рассаживались на полу, ничего не боялись, хотя время было не очень располагающее к религиозным собраниям.

Во владыке Антонии меня всегда поражала абсолютная простота изложения самых сложных вещей и абсолютная свобода. Кто-то спросил его – тогда у протестантов стали появляться женщины-священники – как он к этому относится? Он ответил, что относится к этому совершенно спокойно, потому что вообще лучше Богородицы никого нет. И кто, собственно, сказал, что женщинам служить невозможно, что это только традиция и больше ничего. Было много батюшек из разных приходов, и все были очень удивлены, потому что у нас люди все консервативные, и такая свобода владыки ошеломляла.

На встречах его почти все спрашивали, как он стал верующим. Это известная история, что он был абсолютным атеистом. Однажды, прочитав Евангелие, он просто почувствовал присутствие Бога и уверился в его существовании. Я помню, как одна дама спрашивала Владыку, нужно ли христианину светское образование. Конечно, – сказал он, – если вы не святая.

Но даже не так были важны богословские беседы, как личный опыт общения с человеком, про которого ты понимал, что он, наверное, святой. Это все понимали. Вот святой таким и может быть. Он был веселый, легкий, при этом говорил иногда такие трудные для восприятия  вещи. Но потом я узнала, что он постриг мою бабушку Веру Александровну в монахини. Она стала монахиня Магдалина. Это случилось в 80-х годах, и это был секрет. Она стала тайной монахиней. Мама знала, а я узнала, когда бабушка была уже очень старая, и нужно было готовиться к тому, что ее не станет. Тогда только мама мне сказала, что Вера Александровна – монахиня, и что нужно в связи с этим делать, как отпевать, хоронить, в каком облачении и все прочее.

 

Владыка Антоний. Париж, 1956

 

Владыка Антоний очень любил Россию. И он любил и жалел, мне кажется, наше церковное руководство. Он очень хорошо относился к нашим патриархам. Я знаю, что он любил и очень уважал патриарха сначала Алексия, потом Пимена. Он был верный сын Русской Православной Церкви. Мой свекр, который был тогда некрещен и сомневался, он готовился к крещению, и ему было очень важно мнение владыки Антония. К РПЦ, как многие интеллигентные люди, которые не были внутри церкви, он относился с подозрением и спросил: владыка, почему вы в Русской Православной Церкви, когда вы живете заграницей всю жизнь? Владыка ответил, буквально, следующее: "Дмитрий Владимирович, это же Мать Церковь. Ну, если бы ваша мать пала и стала бы проституткой, что же, вы бы от нее отказались? Кто бы вы тогда были?" Я помню, Дмитрия Владимировича это поразило совершенно и привело к хорошему правильному результату.

И я знаю, что владыку тоже очень любили в Лавре. Когда он приезжал, у него всегда происходила беседа с лаврскими студентами, и эти лекции, по-моему, тоже все опубликованы. Я знала одного священника, западного, не здешнего, который как-то сказал не без ревности: ну, владыка Антоний – такой красавец, всех обаял. Действительно, он был по-настоящему, не только духовно, необыкновенно красив. Необыкновенно! И у него были маленькие руки с такими немножко кривыми пальцами, очень крепкие, прямо видно, что он может ими скальпель держать. Когда к нему приходили, он всегда, открыв руки, шел навстречу.

 

Владыка Антоний и Ирина Рещикова. Москва, 1970-е

 

Страшная история произошла, когда я навещала его в гостинице "Пекин". Мне было лет 20, я носила мини, как тогда все ходили, и была вполне по-молодежному одета. Мы все обсудили, что было важно, попрощались, и я спустилась к выходу. Вдруг мне дорогу перегораживает молодой человек с прилизанной челкой, вежливый. Я решаю, что он кокетничает со мной. Но очень быстро он достает удостоверние КГБ, и до сих пор я помню, что его звали Михаил Шпак. Этот Шпак просит меня пройти в комнату. Я ног под собой не чувствовала, мою сумку обыскали, позвонили в отделение милиции, проверили не значусь ли я на учете, переписали паспортные данные. Я поняла, что они против владыки что-то замышляли, готовили "материальчик". Я побежала к Сарабьяновым, своим будущим родственникам, мама пришла, я рыдала, ощущение было омерзительное. Мама тут же позвонила владыке, предупредила его. На семейном совете решили, что мама напишет письмо директору гостиницы "Пекин" и Косыгину, который был тогда председатель Совмина. И мама написала, что, мол, мою дочь обыскали, оскорбили, прошу принять меры и защитить. Косыгин потом у нас назывался "мамин корреспондент". Никакого ответа мы, разумеется, не получили, но это и было не для того сделано, а чтобы владыку как-то оградить.

В последние годы он приезжал редко. На Пасху мы всегда прибегали из церкви и слушали по BBC службу из его церкви в Лондоне, как он читает огласительное слово Иоанна Златоуста и пасхальную проповедь. Последний раз я слушала его по радио 19 августа, когда в Москву ввели войска. Он тогда очень суровое слово сказал по поводу того, что творится в России. Было Преображение. Владыка никогда не затрагивал политических тем, только в тот раз, и даже тогда говорил скорее про зло и агрессию. Вообще, он редко когда что-то строгое говорил. Он был очень добр.

Однажды я собиралась в Лондон, и ехать надо было на Пасху, потому что я знала, что на Пасху владыка Антоний служит. А после Пасхи он уходил в затвор. Мои дети заныли, что не хотят оставаться на Пасху без меня, я пошла у них на поводу и поехала позже, когда владыка уже даже не подходил к телефону. Его квартира была прямо в церкви, я посидела около двери, помолилась и опечаленная уехала в Москву. Но Господь послал утешение необычайным образом: вдруг в Москве по телевизору показали фильм про владыку Антония и эту церковь. Та дверь, возле которой я стояла, открылась, и он вышел из нее! Такая была мне награда.

Ему было все равно, как поют в церкви. К музыке он был равнодушен, а любил поэзию, немецкую. Поскольку его жизнь была очень тяжела, это все есть в его воспоминаниях, он совсем не любил Франции и был очень счастлив, когда уехал в Англию, ему нравились англичане, английский характер, независимость, товарищество.

 

Владыка Антоний с мамой Ксенией Блум и бабушкой Ольгой Скрябиной. Лондон, 1949

 

В книге "Жизнь, болезнь, смерть", самой замечательной, на мой взгляд, он описывает, как его мать заболела раком, и врачи не советовали ему говорить матери диагноз. И владыка ответил, что он, конечно же, ей все скажет. И в книге он говорит, что это было самое счастливое время их жизни, каждое движение, каждое утро, когда они с матерью могли видеть друг друга и говорить, все имело огромный смысл и было исполнено любви. И я это на собственном опыте тоже знаю, что нельзя скрывать. Когда мать владыки умерла, соседи, с которыми они не общались, приносили к их дверям термосы с едой и питьем, выражая таким образом свое сочувствие. Это было так по-английски – не влезать в душу со словесным сочувствием, но проявлять заботу практическим образом.

Еще он рассказывал, как проповедовал хиппи. До того как стать епископом, отец Антоний любил где-нибудь на улице встать и начать проповедь. Вот он становился и начинал проповедовать Христа. К нему подходили хиппи и звали его в коммуну, и он приходил к ним и молился вместе с ними, и рассказывал, что это был потрясающий опыт. Он был открыт для всего.

Вспоминаю историю, которую рассказал отец Александр Борисов, настоятель церкви Косьмы и Дамиана. Когда им отдали этот приход, который раньше был хранилищем Библиотеки иностранной литеоатуры, и они стали приводить церковь в должный вид, владыка Антоний, узнав об этом, прислал денег из Лондона, 27 фунтов 15 шиллингов. И отца Александра это совершенно поразило. Может, быть сумма была другая, но это была именно небольшая и некруглая сумма. И отец Александр сказал, что всякий другой человек округлил бы сумму в большую или меньшую сторону, а владыка послал все, что у него было. Это был очень типичный для него поступок.

Как-то пришла замечательная пианистка Мария Вениаминовна Юдина к моей бабушке и говорит, мол, вчера у меня был владыка Антоний, ты не поверишь, такое пальто мне подарил, песочного цвета, английское, шерстяное. А пришла в плаще, как она всегда ходила зимой и летом. Где же оно? – спрашиваем, – в ломбард отнесла, котам нечего было есть.

 

 

 

Еще вспомнила хорошую историю, которую владыка рассказывал. Когда его мама еще была жива, у них в доме завелась мышь, а мама дико боялась мышей. И просила его сделать что-нибудь. Убивать, ставить мышеловку было невозможно, и он нашел в молитвеннике молитву египетского святого первых веков христианства, который жил в пустыне, и его молитва направлена была на льва. Владыка решил, что если лев слушался, то, может, и мышь послушается. Я вообще-то не верю в это, – сказал владыка, – что зверь послушается молитвы, но я верю этому святому и попробую так сделать. Мать ушла спать, он сел на кухне, ночью вылезла мышь. Владыка ее перекрестил и прочел ей молитву ко львам, чтобы они уходили, и мышь ушла и больше не возвращалась.

Что мне дал и чему меня научил владыка Антоний, это отношение к смерти и отношение к умирающему. К тому, что людям надо говорить, что они умирают, что это нельзя скрывать. У многих людей есть другое мнение на этот счет. Мой личный опыт, котрому меня научил владыка и его книга "Жизнь, болезнь, смерть" – это та драгоценность, которую я от него получила, наверное, самая главная, кроме самого счастья общения.

Мне повезло в жизни знать такого человека. Его пристуствие в мире для меня доказывает бытие Бога. Мне кажется, что все люди, которые с ним общались, начинали верить. Он сам так верил в Бога и верил Богу, что был живым свидетельством Его присутствия в мире.

 

Записала Вероника Хлебникова

См. также
Все материалы Культпросвета